Чтение онлайн

Мануфактура, как заявляет Карл Маркс в главе XIV тома I «Капитала», стала заметным шагом вперед по сравнению с ремесленной мастерской, которой она приходит на смену; мастерской, характеризующейся мелкотоварным производством. Хотя мануфактура заимствовала методы и средства производства у мастерской, ее отличает от предшественницы ряд важных моментов: более крупный размер; большая величина вложенного капитала; полная власть капиталиста над производственным процессом; значительно большее число работников, которых часто собирали под одной крышей; отчуждение труда от средств производства; эксплуатация этого труда посредством присвоения прибавочной стоимости; применение примитивной формы спланированного разделения труда вместо спонтанного; часто — использование энергии ветра и воды; а также появление мануфактуры в местностях, куда не распространялась традиционная юрисдикция укоренившихся цехов и их удушающие правила. Имея эти явные преимущества, мануфактура по производительности, столь превозносимой Адамом Смитом в его знаменитом примере с изготовлением булавок [185] , намного превосходит кустарное производство, на смену которому она пришла, и поэтому способна работать на рынок, а не на отдельный заказ. Такие мануфактуры, как заявляет Маркс, спорадически появлялись в Италии еще в XIV и XV веках; и можно говорить, что к началу XVI века эпоха капитализма уже наступила. Маркс относит расцвет мануфактурного производства в Северной Европе к периоду с середины XVII до конца XVIII века.

Несмотря на преимущества мануфактуры, предупреждал нас Маркс, ее нельзя путать с фабрикой — преобладающей формой производства при развитом капитализме. В конце концов, производственный процесс на мануфактуре остается по сути ремесленным, так как основывается на ручном труде, а не на применении новых станков. Более того, работники мануфактуры еще не оторваны полностью, во всяком случае на ранних этапах, от сельскохозяйственного труда, который в прошлом был для них основным источником средств к существованию. И, наконец, паровая энергия, а тем более электрическая, все еще далеко в будущем. Маркс определяет мануфактуру как промежуточную форму производства, находящуюся где-то между ремесленной мастерской и фабрикой. Как таковая она скорее предвещает, а не представляет индустриальную эпоху Нового времени.

Ясно, что мануфактура — это не тот предмет, который бы вдохновил поэтов и либреттистов. Зачем тогда посвящать время изучению ее происхождения и развития? В конце концов, это очевидно, что в какой-то момент раннего Нового времени рабочих следовало собрать под одной крышей и каждому дать отдельные задания: только так общество могло более полно удовлетворить свои материальные потребности. Важно ли, в какой именно момент истории впервые появилась мануфактура? Или кто ее учредил? Или каков был состав ее рабочей силы? Или где находила сбыт ее продукция? Для многих это, конечно, неважно. Но для ученого-марксиста это имеет значение. А если он еще и советский ученый-марксист, изучающий социально-экономическое прошлое России, то для него это вопрос первостепенной важности. Ведь, согласно господствующему направлению советских исторических работ, возникновение мануфактуры является одним из ключевых признаков наступившего перехода от феодализма к капитализму на мировой сцене. Что касается конкретно России, этот переход особенно важен, ведь созревание капитализма в России к 1917 году является главным оправданием произошедшей Октябрьской революции. Поскольку капитализм нуждается в значительном, пусть неопределенном и, возможно, неопределимом, промежутке времени для своего созревания, то чем дальше в прошлое удастся отнести возникновение в России капитализма, тем легче аргументировать то, что к октябрю 1917 года Россия была достаточно зрелой для революции. Следовательно, здесь в некотором смысле на карту поставлена легитимность Октябрьской революции. Именно поэтому советские историки и экономисты тратят огромное, по мнению их западных коллег, количество времени и сил на изучение русской мануфактуры. Давайте обратимся к некоторым из этих теорий.

Так как у советского режима (в конце 1910-х — начале 1920-х годов. — Примеч. науч. ред.) не было вышколенных кадров ученых, которые смогли бы предложить новую систематическую марксистскую трактовку прошлого России, не основанную на положении народников и либералов об отсутствии или слабом развитии капитализма, то сразу после Октябрьской революции вопрос о характере российской мануфактуры не мог быть решен удовлетворительно. За отсутствием чего-либо более подходящего на вооружение взяли работу Михаила Ивановича Туган-Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем», вышедшую в 1898 году и многократно переизданную впоследствии. В своей работе ученый, легальный марксист, прослеживал участие торгового капитала в мелкотоварном производстве в России XVII и XVIII веков, когда торговец контролировал рынок товаров потребления, произведенных крестьянами-кустарями. Но, согласно Туган-Барановскому, это кустарное производство было примитивным, ему недоставало ресурсов для того, чтобы развиться в капиталистическую мануфактуру. Петр I, вместо того чтобы способствовать развитию этого местного ремесленного производства, стал поощрять создание купцами и иностранцами крупных мануфактур и, таким образом, искусственными методами внедрил промышленный капитализм. Со временем эти мануфактуры постепенно попали в руки дворян либо их вытеснили мануфактуры, которыми владели дворяне, и на них стал использоваться труд помещичьих крепостных, а не приписных крестьян, посессионных крестьян или другой подневольный труд, применявшийся ранее. С самого возникновения чисто феодальные по характеру, эти мануфактуры удовлетворяли потребности государства по крайней мере до своего постепенного вымирания в начале XIX века, в то время как потребности простых людей удовлетворяла ремесленная промышленность.

Многое здесь могло напомнить внимательному читателю о народническом подходе, хотя Туган-Барановский как легальный марксист избрал гораздо более позитивный подход к капитализму. Его представления послужили прообразом для идей Михаила Николаевича Покровского с его противоречивой концепцией торгового капитала как доминирующей формы капитала в России в XVI, XVII и XVIII столетиях. Хотя Покровский был марксистом, вступившим в 1905 году в партию большевиков, он исповедовал идеи, искусно сочетавшиеся с дореволюционными взглядами, которые так ненавидел Ленин. К примеру, он заявлял, что вторая половина XVI,

XVII и XVIII столетия составляют эпоху торгового капитализма — доиндустриальной формы капитализма, импортированной в Россию с Запада, чтобы иметь возможность с ним же конкурировать. В эту эпоху купечество объединялось с помещиками, чтобы контролировать процесс обмена. Контролировали они его, прибегая к внеэкономическому принуждению крепостных и ремесленников. Государство оказалось готово всячески угождать потребностям торгового капитализма, так как сам царь был главным купцом в государстве, что одинаково истинно и в отношении Алексея Михайловича, и в отношении его сына Петра I. Все государственные принципы можно было объяснить влиянием торгового капитала. Перед лицом такой силы у промышленного капитализма, настоящего капитализма по Марксу, было мало возможностей для развития. Те же мануфактуры, которые все-таки существовали, были, согласно Покровскому, учреждены либо самим царским двором, либо иностранцами, действовавшими по воле двора. Такие мануфактуры использовали подневольный труд и производили товар исключительно для нужд двора или государства (различия в этих нуждах не было), а не для традиционного сельского рынка. Однако во времена Петра импульс к индустриализации был так силен, что царь попытался перенаправить купеческий капитал от торговли к промышленности. Сопротивлявшееся купечество получило большие привилегии, включая возможность использовать подневольный труд, и предоставлены защищенные рынки для их товаров, в первую очередь для текстильной продукции. Некоторое время эти меры работали. Но одна за другой они начали терпеть неудачи, так что примерно 90% петровских предприятий не выжили. К концу века их сменили помещики с поместными фабриками, располагавшими подневольной рабочей силой, использовать которую у них было больше возможностей.

В той или иной степени большинство утверждений Покровского согласовывалось с более ранними положениями народников, либералов и легальных марксистов, и не без причины. Архилиберальный историк Павел Николаевич Милюков утверждал, что в начале XVIII века Россия была страной без предпринимателей, без капитала, без рабочих и без рынка. С определенными поправками это был взгляд, принятый Туган-Барановским: если говорить о промышленных предпринимателях, промышленном капитале и промышленных рабочих, то Россия еще не была готова к капитализму. В стране, конечно, были купцы и торговый капитализм, но торговый капитализм не может преобразить средства производства и ввести новую индустриальную эпоху; он лишь может прибегнуть к внеэкономическому принуждению, чтобы получить еще большую прибыль из существующего способа производства. В этом Покровский был согласен с Туган-Барановским. Более того, как Покровский признается в своей работе «Русская история с древнейших времен»{500}, он заимствовал свою концепцию торгового капитала прямо у Туган-Барановского. Если говорить обобщенно, Покровский в конце концов согласился с Милюковым и Туган-Барановским в том, что петровская Россия не была готова к приходу промышленного капитализма и не подготовилась к нему и в следующее столетие. Это была концепция, с которой впоследствии пришлось иметь дело тем советским историкам, которые пожелали выстроить течение русской истории в более тесной связи с историческим развитием своих западных соседей.

Влияние Покровского можно заметить в сборнике документов в пяти частях, симптоматично озаглавленном «Крепостная мануфактура в России» и опубликованном в начале 30-х годов Археографической комиссией Академии наук, которую Покровский тогда возглавлял. Хотя со временем идеи его менялись и любое обобщение, подобное тому, что было представлено выше, должно рассматриваться в лучшем случае как чрезмерное упрощение, идеи, которых он придерживался в конце жизни, были отражены во вступлении к первой части этого собрания документов. Вступление написано ассистентом Покровского Семеном Григорьевичем Томсинским. Автор отметил, что на железоделательных заводах Тулы и Каширы, к которым относились документы (первой части сборника), трудились несвободные работники той или иной категории. Там, где применялись наемные работники, получали их обычно по договоренности с помещиками, которые отдавали своих крепостных в аренду управляющим предприятий и — об этом не надо и говорить — присваивали их заработок. Управляющие предпочитали такие договоры обычному найму работников, так как считали крепостных работников более послушными. Оказалось, что государство радо было угодить требованиям управляющих, которые являлись до известной степени хозяевами предприятий. Следовательно, согласно Томсинскому, крепостную мануфактуру нужно рассматривать как образец доиндустриального предприятия, которое предшествовало капитализму и прокладывало ему путь, а не как отражение самого капитализма{501}. Подобные выводы были предложены и во второй части серии, посвященной Олонецким горным заводам. Эти заводы, как утверждал анонимный автор вступления (по-видимому, сам Покровский), по расчету государства, должны были использовать наемных работников. Но таких работников в действительности не оказалось, так как в сельской местности отсутствовала социальная стратификация, и государству и управляющим пришлось прибегнуть к крепостному труду{502}. Отсюда следовал вывод, что российская мануфактура XVII и XVIII столетий относительно мало походила на западную капиталистическую мануфактуру; это становилось ясно из изучения состава использовавшейся рабочей силы — критического фактора в определении характера мануфактуры.

Не все были готовы принять столь радикальные выводы. Не согласился и сразу вступил в полемику Михаил Федотович Злотников, опубликовав в журнале «История пролетариата СССР»{503} статью о положении работников вольнонаемного труда в начале

XVIII века. В ней он утверждал, что наемный труд был обычен в петровской России, и, следовательно, купеческая мануфактура первых трех десятилетий века была капиталистическим предприятием. Затем в 30-е годы XVIII столетия предприниматели решили, что такой труд дороже, чем труд принудительный, и с ним больше хлопот, и убедили государство превратить нанятых ими рабочих в крепостных. Результатом стал указ 7 января 1736 года{504}, создавший категорию «вечноотданных» — тех, кто был постоянно прикреплен правительственным указом к заводам, на которых они в тот момент работали. Включенными в эту категорию оказались большая часть нанятых по контракту работников мануфактуры (Злотников считал вольнонаемными даже тех крепостных работников, кто был отпущен на оброк), их семьи и даже их потомки. В одночасье капиталистическая мануфактура начала XVIII века преобразилась в крепостную мануфактуру середины века. Колесо истории как бы повернулось вспять — этот тезис в немного измененной форме мы снова встретим в 50-е годы XX столетия у Николая Ивановича Павленко.

Томсинский попытался опровергнуть этот тезис в статье, опубликованной в том же журнале (История пролетариата СССР. 1933. № 1/2 [13/14]. С. 156–166) и перепечатанной с некоторыми изменениями в качестве введения к части IV «Крепостной мануфактуры». Он занял ту же позицию, что и Покровский, к этому времени уже покойный, который утверждал, что ранняя мануфактура в России по характеру никогда не являлась капиталистической. С самого ее возникновения рабочую силу, в которой нуждались заводы, обеспечивали им разные формы внеэкономического принуждения как со стороны государства, так и со стороны отдельных заводчиков. И ни указ 18 января 1721 года{505}, позволявший заводчикам не из дворян покупать деревни с крепостными для работы на заводе, ни указ 7 января 1736 года ничего не изменили. Государственные крестьяне, дворцовые крестьяне, монастырские крестьяне, помещичьи крестьяне, солдатские дети, посадские люди и даже купцы — никто не был гарантирован от приписки к мануфактуре, как только государство решило, что для выполнения его производственных планов необходим принудительный труд. Так было в 90е годы XVII века, и все так же было в 1803 году{506}. Привлекая для поддержки своего тезиса классиков, Томсинский отметил, что описанный Марксом пролетариат сформировался из согнанных с земли крестьян. Русские рабочие первой половины XVIII века, наоборот, были неотъемлемой частью крепостной системы и принесли с собой свой крепостной характер из деревни или села на мануфактуру, тем самым способствовав распространению крепостных отношений. Крепостная мануфактура была именно таковой — мануфактурой, вплетенной в крепостничество; о промышленном капитализме не могло быть и речи.

Академик Сергей Иванович Солнцев не был так уверен относительно характера рабочей силы. В своем введении к той же части IV он исследовал происхождение рабочей силы на полотняных мануфактурах в 30-е годы XVIII века, чему был посвящен том, и обнаружил, что эти мануфактуры большей частью располагались не в сельской местности. Самой значительной составляющей рабочей силы являлись солдатские дети, к ним добавлялись посадские люди и дети фабричных. Крестьяне, естественно, составляли значительную группу, но даже и они, как часто оказывалось, до поступления на мануфактуру были отделены от земли. К 1740 году почти половина из них проработала на заводах 16 лет и более{507}. По этим данным Солнцев заключил, что тезис о привлечении к работе на заводах сельскохозяйственных рабочих на самом деле имеет мало оснований. Однако закончил Солнцев более традиционно, отметив, что, каково бы ни было происхождение рабочих, они были полностью встроены в систему, условия существования которой были заданы крепостничеством.