Чтение онлайн

Кроме Индовой, Преображенского и Тихонова (сам Устюгов умер в 1963 году) список тех, кто искал признаки раннего развития капитализма, включает такие авторитетные имена, как Илья Андреевич Булыгин, Лев Владимирович Черепнин, Бернгард Борисович Кафенгауз, Владимир Васильевич Мавродин, Нечкина, Сергей Мартинович Троицкий, Михаил Яковлевич Волков и Заозерская. Как и их противники, почти все они работали в Институте истории Академии наук (после 1968 года, когда произошло разделение, — в Институте истории СССР). Основываясь на работах Ленина и почти полностью исключая работы Маркса, они подчеркивали важность этих признаков. И делали они это, постулируя строгую зависимость между социально-экономическим базисом и надстройкой, причем первый неизбежно и непосредственно определял вторую. Отсюда, как только они найдут капиталистические элементы, то смогут заявить об обнаружении капитализма. И самыми важными из этих элементов были, конечно, мануфактуры. Проиграв спор о природе рабочей силы на указных мануфактурах, они обратились к более мелким, безуказным предприятиям, таким как солеварни, кожевенные заводы и тому подобное. Эти предприятия, по их утверждению, требовали не только значительного вложения капитала, были крупнее, чем мастерские мелкотоварных производителей, и применяли разделение труда, но и использовали вольнонаемный труд и, таким образом, могли называться капиталистическими мануфактурами. Появление таких мануфактур эти ученые отнесли к середине XVII века.

Явно застигнутые врасплох на симпозиуме, посвященном переходу к капитализму, в июне 1965 года, они тотчас начали контрнаступление и обвинили своих оппонентов в принижении значения новых явлений в России XVII века. В своих работах, изданных вслед за этим, они повторили это обвинение{539}. Они также пошли дальше, оставив позади попытку навесить ярлык нигилистов на своих противников на симпозиуме, намекнув на сходство между взглядами противников и взглядами народников, легальных марксистов и меньшевиков. И кто мог сказать, что они не правы? И опять же, может быть, сторонники позднего и искаженного развития капитализма в России были правы, воскрешая взгляды, впервые пущенные в оборот их досоветскими и ранними советскими предшественниками? Разве не лучше они согласовывались со спецификой российской истории, чем универсальный, однолинейный подход, применявшийся с конца 30-х годов XX века? Это страшная мысль!

Как мы можем видеть, если дискуссия о мануфактурном производстве в России неизбежно привела к дебатам об истоках капитализма в России, то последняя, в свою очередь, подняла более широкие проблемы, поставив вопрос о том, можно ли работы Маркса непосредственно применить к истории России. Вот здесь дело действительно приобретало опасный оборот, и вплоть до середины 1960-х годов вопрос этот больше не поднимался напрямую. И сделано это было в крайне осторожных выражениях нашим другом Н.И. Павленко на симпозиуме 1965 года. Сопротивляясь привязыванию абстрактной, механистической трактовки Маркса к российской истории, он сказал следующее:

Годом позже на встрече, созванной для формирования теоретической базы трехтомного труда об истоках капитализма, А.Н. Чистозвонов попытался, на словах отдавая дань стандартному марксизму, обеспечить историкам больше свободного пространства. С этой целью он высказал предположение, что вариант капитализма, описанный Марксом в первом томе «Капитала», является исключительно английским и, следовательно, не может служить моделью для историков, изучающих Россию{541}. Как и ожидалось, этот тезис вызвал поддержку таких ученых, как Гиндин, Яцунский, Рындзюнский, Сказкин и, конечно, Павленко. Как спасти марксистский подход к российской истории от крушения? Чистозвонов стал настаивать на том, что Маркс на самом деле обнаружил две формы капитализма. Той формой, какую советские историки по ошибке применяли с конца 30-х годов к России, была первая, английская форма. Вторая форма укоренилась в Испании, Австрии, Пруссии и России, там она проявилась очень действенными формами политической надстройки{542}. На вызов, брошенный наиболее развитыми странами, другие, с великодержавными устремлениями, ответили созданием поддерживаемого государством капитализма, смешанным вариантом, «установленным сверху», в котором старый феодальный способ производства сохраняется, а новый капиталистический способ привносится в искаженной форме. Доктринальную базу для такой «прусской модели» капитализма Чистозвонов и его союзники нашли в главе XX третьего тома «Капитала». Оппоненты возразили, что закрепление главенствующей роли за политической надстройкой было свойственно российской историографии вплоть до Покровского, но в 1930-е годы от этого избавились. (Они кроме этого, немного непоследовательно, эту тенденцию назвали сталинистской.) Разве не меньшевики проповедовали, что Россия только в начале XX века начинает подвергаться воздействию капитализма, что надстройка необычно сильна, что базис слаб и, следовательно, Россия еще не созрела для социалистической революции? Так почему такая ересь снова пробралась в советскую историографию?

И если сторонников раннего развития капитализма тревожило то, что их позицию подрывало предположение о двух вариантах капитализма, их должна была напугать еще больше возможная альтернатива существующей схеме «феодализм — капитализм». В передовой статье в сборнике по вопросам теории докапиталистических обществ Л.B. Данилова, одна из авторов коллективного доклада, представленного на симпозиуме 1965 года, объявила, что марксистские стандартные пять стадий исторического развития — всего лишь «схема», разработанная в конце 20-х и начале 30-х годов в борьбе с троцкизмом, по-видимому под давлением сталинизма. Схема была выведена на опыте Западной Европы советскими учеными, еще прискорбно мало знакомыми с Марксом{543}. Пришло время ученым пересмотреть всю «концепцию», учтя при этом предисловие Маркса к его «К критике политической экономии».

Хранители ортодоксии и слышать не хотели о пересмотре марксизма. Что касалось Заозерской, то, согласно ее точке зрения, пятичленная схема Маркса не была формулировкой сталинской эпохи, она явилась продуктом развития марксистской мысли в 1840-е годы {544} . Заозерская уже высказывала на симпозиуме 1965 года подозрение, что авторы основного доклада пытаются снова ввести в советскую историографию «крепостническую» формацию для описания России XVII и XVIII веков. Такая формация уже предлагалась в конце 1920-х годов Сергеем Митрофановичем Дубровским в качестве альтернативы торговому капитализму, но была быстро отвергнута. Присутствие на симпозиуме Дубровского, наводившее на мысль о том, что и он заметил «второе рождение» своей формации, естественно, обеспокоило Заозерскую и ее коллег {545} . [189] Более того, на симпозиуме, да и после него, раздавались голоса тех, кто явно пытался протащить в советскую историографию «азиатский способ производства» в качестве отдельной формации и даже отнести ее к России периода раннего Нового времени {546} . Естественно, дебаты конца 60-х и начала 70-х годов о природе российского абсолютизма грозили поднять этот вопрос {547} . Дискуссия о природе российской мануфактуры была терпима и даже желательна, как и спор о датировке перехода от феодализма к капитализму в России. Такие дебаты уже проходили без происшествий в 40-е и 50-е годы. Но предположить, что последовательность «феодализм — капитализм» может оказаться неприменимой к России, или даже то, что применима она только в ограниченной степени, означало возобновление дискуссий начала 30-х, а это определенно уже нельзя было более терпеть.

В политических кругах были явно те, кто также считал недопустимой такую дискуссию. Существующих документов недостаточно для того, чтобы установить, в какой именно момент сомнение в применимости пятичленной схемы вторично стало неприемлемым. Кроме того, постороннему трудно точно оценить степень прямого политического вмешательства в самый разгар спора. Тем не менее, несмотря на все оговорки, можно с уверенностью предположить, что политическое вмешательство происходило в начале 70-х годов и что его кульминацией стало совещание в марте 1973 года [190] , на котором ведущих представителей исторической науки призвали каждого в своей области восстановить ленинские нормы {548} . Как следствие, Павел Васильевич Волобуев был снят с поста директора Института истории СССР [191] и исключен из редакционной коллегии «Истории СССР». Остальных тоже ждала неизбежная расплата. Тех, кто остался, Л.B. Черепнин, незадолго до этого назначенный директором сектора истории СССР периода феодализма, предупредил: «Вольное обращение с теорией формаций вряд ли принесет пользу науке» {549} . Поскольку это предупреждение появилось в журнале «Коммунист», теоретическом органе Центрального комитета коммунистической партии, его можно считать официальным.

Сейчас происходящее на сцене советской историографии гораздо менее интересно, чем полтора десятилетия назад. К моменту выхода этого предисловия уже нет в живых таких исследователей, как Струмилин, Рубинштейн, Устюгов, Яцунский, А.М. Сахаров, Заозерская, Троицкий, Черепнин и, вероятно, других. Павленко, больше не связанный с Институтом истории [192] , направил свою огромную творческую энергию на изучение биографий Петра Великого и Меншикова. Его союзники вернулись в свои первоначальные сферы специализации, почти полностью уступив поле деятельности протеже Устюгова: Индовой, Преображенскому, Тихонову и их последователям, которые, в свою очередь, стали учить аспирантов отыскивать зачатки капитализма в промышленности XVII века. Правда, они согласились с утверждением своих оппонентов, что капиталистический уклад возник только в середине XVIII века. Но они настаивают на зарождении капитализма в середине XVII века и проводят скрытые или явные параллели с тенденциями на западе Европы. С другой стороны, адепты позднего развития капитализма ставят знак равенства между истоками капитализма и капиталистическим укладом, относя большинство возникших в XVII веке мануфактур к категории простой кооперации, а те, что возникли в первой половине XVIII века, — к чему-то близкому к крепостной мануфактуре. Возможно, это покажется мелочью, но символичной, если учесть важность спора об истоках российского капитализма.

Некоторые отзвуки былых дискуссий о мануфактуре еще слышны и сейчас{550}. Но они — всего лишь слабое эхо споров начала 30-х и конца 60-х годов; и в основном споры эти сводятся к тому, назвать ли мануфактуру феодальной или капиталистической в контексте перехода от феодализма к капитализму. Интересно, как скоро вопрос, сформулированный Юрием Федоровичем Самариным в прошлом веке и возникающий через равные интервалы времени с тех пор, — составляет ли разницу между Россией и Западной Европой только «степень развитости» или же само «содержание» цивилизации — будет поставлен снова?{551}

Был ли у Екатерины II и в самом деле «греческий проект»? А точнее, правда ли, что она всерьез намеревалась изгнать турок из Европы и распределить принадлежавшую им территорию между восстановленной Греческой империей со столицей в Константинополе, королевством-сателлитом Дакией, состоящим из Молдавии, Валахии и Бессарабии, и самой Российской империей? Основатели диалектического материализма высказывались по этому поводу вполне определенно. Какова бы ни была ценность их высказываний, и Маркс и Энгельс резко критиковали внешнюю политику России во второй половине XVIII столетия. Говоря словами Маркса, «Екатерина II убедила Австрию и призвала Францию к участию в предлагаемом расчленении Турции и учреждению в Константинополе Греческой империи под властью своего внука, получившего подобающее этой цели воспитание и даже имя [Константин]»{552}. Не менее категоричен и Энгельс: «Царьград в качестве третьей российской столицы, наряду с Москвой и Петербургом, — это означало бы, однако, не только духовное господство над восточнохристианским миром, это было бы также решающим этапом к установлению господства над Европой»{553}. Захват Константинополя, заключал он, составлял суть внешней политики Екатерины.