Чтение онлайн

Историк-экономист Исай Соломонович Бак остался при своем мнении и ответил коллеге Пажитнову статьей о возникновении капитализма в России{516}. В ней он указал на изменения, которые, как он объявил, обнаружил в экономике сельского хозяйства России раннего Нового времени. Он, в частности, отметил социальную стратификацию крестьян деревни, в первую очередь в центральном промышленном регионе: некоторые крестьяне стали заниматься промышленной деятельностью, в то время как другие увеличили свои земельные участки за счет менее удачливых собратьев, которые в конце концов оказались вынуждены на них работать. Купцы тоже все больше занимались промышленностью и к середине XVIII столетия владели большей частью мануфактур. Государственная политика, переориентированная в сторону либерализма, отражала этот сдвиг в экономическом базисе. Таким образом, в середине века сформировался капиталистический уклад, приведший к разложению капитализма. В сущности, Бак поддержал Рубинштейна.

Самую крайнюю позицию в споре, как и следовало ожидать, занял Струмилин, который был еще жив и, по его словам, обеспокоен сходством точки зрения Рубинштейна с точкой зрения Покровского и даже Туган-Барановского. Повторив тезис, разрабатывавшийся им двумя десятилетиями ранее, он стал утверждать, что крепостная, даже феодальная мануфактура содержит противоречие в терминах. По самой своей природе мануфактура антагонистична феодализму, так как требует вложения капитала и производит прибавочную стоимость{517}. Позднее Струмилин добавит, что ее связи с рынком также ясно определяют российскую мануфактуру как капиталистическую. Проблему рабочей силы Струмилин разрешил, заявив, что рабочие мануфактур, будь они вольнонаемными работниками, посессионными или приписными крестьянами, трудились за плату в той или иной форме и, следовательно, продавали свою рабочую силу, а это — один из признаков капитализма. Действительно феодальными он был готов признать только те мануфактуры, которыми владели помещики и на которых они заставляли своих крепостных отрабатывать барщину. Поскольку есть данные о том, что мануфактуры действовали уже в XVI веке, то в том веке и надо искать истоки капитализма.

Второй этап спора о российской мануфактуре и истоках капитализма проблему не решил, закончившись в 1949 году ничем, и редколлегия «Вопросов истории» даже не попыталась сделать содержательных обобщений. Действительно, все признали, что для таких обобщений недостаточно данных. Но вместо того, чтобы сразу направиться в архивы, историки ввязались в бесполезный спор о периодизации российской истории и, в частности, о разграничении эпох феодализма и капитализма. Подобно предыдущему, этот спор нашел выход на страницах «Вопросов истории» {518} . Спор открыл Сергей Владимирович Бахрушин, за ним последовал Николай Михайлович Дружинин с докладом «О периодизации истории капиталистических отношений в России», представленным Академии наук в 1948 году {519} . Доклад был важен в нескольких отношениях. Прежде всего он пытался отличить зачатки, ростки и зародыши капитализма от собственно капиталистического уклада. Спорадические зачатки капитализма, отметил Дружинин, свойственны феодальному и даже древнему обществу. Они были слабы и, не находя подкрепления, обычно либо исчезали, либо приспосабливались к некапиталистическому окружению. Маркс отнес такие явления к категории Keime [188] , или зародышей. Уклад, с другой стороны, был ленинским словом, использовавшимся для обозначения способа производства в его историческом контексте. Будучи таковым, он вполне мог сосуществовать с другим укладом или с несколькими в одной формации (у Маркса на немецком Formation), которую Маркс определял как социально-экономический базис, взятый вместе с его надстройкой, либо общество в совокупности. Как отметил Дружинин, феодальная формация содержала не только феодальный уклад, но и остатки вытесненного ею более древнего уклада и, на определенном этапе развития, также зародыши капиталистического. (И действительно, термин «формация» Маркс взял у геологов, которые понимают ее как образование, содержащее некоторое число пластов.) Как только капиталистический уклад утвердился, преобладающая феодальная формация стала препятствием для его дальнейшего развития, создала напряжение, снять которое можно было только сменой отжившей формации более передовой {520} . Другой важный вывод, предложенный Дружининым и принятый научным сообществом, заключался в том, что как раз этот экономический базис (а, скажем, не классовая борьба) и должен служить решающим фактором при построении любой схемы периодизации. И, наконец, Дружинин поместил утверждение капиталистического уклада в 60-е годы XVIII столетия, а все предшествовавшие капиталистические элементы назвал зачатками. Как и другие историки, окончательную победу капиталистического уклада он связал с освобождением крестьян в 1861 году. Авторитет Дружинина был так велик и аргументы столь весомы, что все стороны в последовавшей дискуссии заявят о приверженности его точке зрения.

Несмотря на попытки Дружинина внести ясность, спор о периодизации закончился так же безрезультатно, как и дискуссия о российской мануфактуре и об истоках капитализма, что молчаливо признала редколлегия «Вопросов истории», подведя итоги обсуждения. Редколлегия отметила, что одни, как Струмилин, относили наступление капитализма к XVI веку, другие — к середине XVII, а третьи — к началу XIX. Вопрос, как признала редколлегия, невозможно решить без дальнейшего исследования истоков капитализма, а оно, в свою очередь, должно учитывать социально-экономический характер мануфактуры{521}. Некоторые общие выводы, однако, сделать было можно — общие выводы, которые должны направить дальнейшее исследование: а) ранняя российская мануфактура по природе являлась либо феодальной, либо капиталистической, а не смешанной, как утверждали Покровский и его последователи; б) капиталистический уклад и, следовательно, наступление капитализма тесно связаны с утверждением капиталистической мануфактуры; в) главной отличительной чертой капиталистической мануфактуры, отделяющей ее от феодальной, может быть только использование труда как товара.

Не сумев разрешить вопросы, касавшиеся социально-экономической истории России раннего Нового времени, в двух дискуссиях, редколлегии «Вопросов истории» хватило безрассудства начать третью, на этот раз специально о характере рабочей силы на мануфактуре раннего Нового времени. И первым из историков в споре решил выступить не кто иной, как Н.Л. Рубинштейн. В февральском номере журнала за 1952 год он повторил свою точку зрения: петровская мануфактура, так как она использовала принудительный труд, являлась феодальной, и, следовательно, сама эпоха была еще феодальной{522}. Только во второй половине века благодаря расслоению крестьян в деревне начала появляться свободная рабочая сила, оторванная от средств производства. Это явление, в свою очередь, способствовало росту промышленности, основанной на свободном труде, промышленности, появлявшейся из крестьянских кустарных промыслов, — как раз так, как утверждал Ленин в своем «Развитии капитализма в России». И хотя официальная статистика, казалось бы, указывает на то, что рабочая сила в конце века по-прежнему была в основном несвободной, целые сектора экономики ускользали из-под контроля государства. Так, например, безуказные кирпичные и кожевенные заводы брали рабочую силу на рынке. То же самое происходило с сезонным транспортом: Рубинштейн определил число работавших в конце столетия на внутренних водных путях в 200 тысяч человек. К этому числу он прибавил еще 30 тысяч, занятых в судостроении. Также были те, кто работал по найму в рассеянном производстве, в основном это было изготовление пряжи. К тенденции использовать наемный труд присоединились некоторые традиционные отрасли, и даже мануфактуры, производящие грубый холст, и железоделательные заводы начали брать рабочую силу на рынке. В общем, по подсчетам Рубинштейна, в конце века было 420 тысяч наемных рабочих, что на 200 тысяч больше, чем в 1760-е годы.

Если официальная статистика численность наемной рабочей силы недооценивала, то численность несвободной рабочей силы переоценивала. Во многих случаях указные мануфактуры в действительности не использовали полное число выделенной им государством несвободной рабочей силы, а та часть рабочей силы, что использовалась, — посессионные и приписные крестьяне — обычно выполняла работы, находившиеся на периферии производственного процесса. Рубинштейн сделал вывод, что к концу столетия наемные рабочие по численности превосходили рабочих несвободных, и, следовательно, российская мануфактура теперь твердо стояла на капиталистическом основании. Капиталистическая эпоха к этому времени уже началась.

И тут в спор вступает Н.И. Павленко, вскоре ставший самым яростным сторонником позднего развития капитализма в России. Исследование Павленко сосредотачивалось на железоделательной промышленности XVIII века, которая в конце столетия лидировала в мире по производству железа. То, что Павленко, по собственному заявлению, обнаружил в этой отрасли промышленности, плохо согласовывалось с тезисом Рубинштейна. Хотя Павленко официально осудил тезис Милюкова об исключительной роли государства в индустриализации при Петре, он показал в апрельском выпуске «Вопросов истории» за 1952 год и в монографии о черной металлургии в Петровскую эпоху, опубликованной через год, что государство действительно способствовало росту тяжелой промышленности в России. Словами, заставлявшими вспомнить о Туган-Барановском и Покровском, он отметил, что государство для стимулирования металлургической промышленности передавало потенциальным предпринимателям земли, рудники и леса часто бесплатно. Затем оно покупало все производившееся мануфактурами железо. Но потребность в железе государства, а в послепетровский период — внешнего рынка была так велика, что темпы экономической стратификации села за ней не поспевали, так что ограниченный рынок рабочей силы был вскоре исчерпан. Как следствие, Петр был вынужден позволить предпринимателям (включая само государство) использовать при необходимости несвободный труд. В результате тенденция к использованию несвободного труда привела к тому, что к середине века такой труд возобладал в металлургической промышленности. Согласно подсчетам Павленко, к 1740-м годам лишь 2% рабочих, занятых на казенных горных заводах на Урале, были вольнонаемными. Стремясь субсидировать предпринимательство и поощрить производство, государство пришло к тому, что волей-неволей увековечило феодальные отношения{523} — данное утверждение заставляет вспомнить сказанное Злотниковым за два десятилетия до этого. Хотя Павленко проявил осторожность и подтвердил схему периодизации, разработанную в Институте истории, где он работал, — то есть заявил, что усмотрел возникновение капитализма в 1760-х годах XVIII столетия, — он не сумел согласовать эту периодизацию со своим замечанием о продолжавших распространяться феодальных отношениях во второй половине столетия. Это проблема, к которой ему придется обратиться в последующих исследованиях.

Если Павленко был новым лицом в новой версии старой дискуссии, то Струмилин определенно был лицом знакомым. В этот момент он снова ринулся в спор с тезисом настолько же предсказуемым, сколько и крайним. В «Вопросах истории» он объявил, что крепостные отношения замедляли развитие капитализма, но не остановили его. Занимаясь той же областью, что и Павленко (известность в науке ему также принесло изучение черной металлургии), Струмилин погрузился в вопросы, связанные с приписными работниками. По его данным, число их было следующим{524}:

Такие цифры, казалось бы, подтверждают тезис Павленко о распространении крепостных отношений в XVIII столетии. Но Струмилин стал утверждать, что приписные крестьяне использовались исключительно на металлургических предприятиях Урала, в основном на казенных заводах, а также часто вне их на работах, относящихся к заводу. Те, кто работал в стенах завода, получал зарплату (правда, по подсчетам Струмилина, меньше половины от принятой на тот момент заработной платы наемного работника) и производил прибавочную стоимость. Такие производственные отношения «были совершенно чужды феодализму»{525}. Те феодальные элементы, что присутствовали, относились, по довольно изобретательному объяснению Струмилина, только к надстройке, а не к базису. В ряде других работ, которые здесь упоминаться не будут, Струмилин уточнил свой тезис, выделив капиталистические элементы в мануфактуре: требование значительных вложений; использование технических приемов, более совершенных, по его утверждению, чем те, что использовались в то время на Западе; широкое применение разделения труда; связи с рынком. Российская мануфактура в итоге с самого начала являлась капиталистической производственной единицей.

Благодаря Павленко и Струмилину были установлены параметры следующего этапа дебатов. Другим оставалось только поддержать ту или другую сторону или попытаться каким-то образом их примирить. Эмилия Самойловна Виленская твердо выступила в поддержку Павленко. В статье о природе мануфактуры в России, вызывавшей в памяти имена Туган-Барановского и Покровского, она заявила, что мануфактура являлась искусственным созданием государства и была рассчитана на то, чтобы удовлетворять потребностям государства{526}. При отсутствии свободной рабочей силы государство не только передавало несвободную рабочую силу владельцам мануфактур, но и в течение 30-х, 40-х и 50-х годов прикрепило к мануфактурам работавших на них вольнонаемных работников. Это относилось не только к хорошо известным металлургическим предприятиям Урала, но и к предприятиям легкой промышленности. К середине века несвободный труд преобладал в производстве грубого холста, полотна, шелка, бумаги и стекла. Никоим образом, заявила Виленская, этот труд не может считаться капиталистическим, поскольку труд крепостных не был преобразован в товар — такое условие поставил Маркс (а его Струмилин проигнорировал). Кроме того, большинство рабочих — в текстильной промышленности около 95% к середине 1760-х годов — сохранили участки земли, которые обрабатывали в свободное время, что позволяло работодателю платить за работу еще меньше, чем можно было бы ожидать за несвободный труд. В итоге труд рабочих больше напоминал барщину или обязательные сельскохозяйственные работы, чем наемный труд. Наконец, как другие уже отметили, само вознаграждение за труд часто выдавалось натурой, а не деньгами, что являлось феодальной эксплуатацией в классическом виде. Вывод Виленской был неизбежен: мануфактура XVIII столетия являлась феодальной производственной единицей, которая, хотя и стала позже в том же веке прибегать к использованию наемной рабочей силы, была неспособна развиться в капиталистическую мануфактуру. Большинство не сумело выжить в изменившихся условиях XIX века и к 30-м годам XIX столетия кануло в небытие. Начало капитализму дадут со временем мануфактуры, основанные крестьянами в конце XVIII века, а не крепостные мануфактуры, исследованные Струмилиным.