Чтение онлайн

Не все русские были согласны с Витфотом, Паниным, Лодыгиным и Снеллем — да и из перечисленных двое не были русскими по происхождению, а Панин двенадцать лет провел в Дании и Швеции. Некоторые опасались, что Россия и Соединенные Штаты, страны, имеющие огромные территории и примерно одинаковый климат, будут соперничать на международном рынке товаров для флота, железа и табака. Еще в 1732 году Томас Корам, представитель колонии Джорджия, предложил поощрять выращивание в колониях конопли для производства пеньки, чтобы не ввозить ее из России, а пятью годами позже князю Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, русскому посланнику в Лондоне [316] , начальство поручило придумать, как не пускать на британский рынок американское железо и другие товары, которые прямо конкурируют с российскими {856} . С началом Войны за независимость британское правительство пыталось зародить у Екатерины сомнения в выгодности будущей торговли между Россией и Америкой. В 1777 году Министерство иностранных дел Великобритании издало циркуляр для иностранных дипломатов, находящихся в Лондоне, в котором говорилось, что американские и российские торговые интересы не дополняют друг друга, а конкурируют. Аргумент был таков: если Америка получит независимость, ее товары вытеснят российские с рынка {857} . Трудно было избавиться от этого опасения, несмотря на упорные заверения французских дипломатических представителей в Петербурге в том, что независимость Америки будет на пользу российской торговле, так как Великобритания, потеряв монополию в американских колониях, обратится за корабельными снастями к России {858} . Когда французский поверенный в делах официально извещал русский двор о подписании франко-американского договора, он получил «живейшее ощущение. Будь то ревность к нам [к Франции со стороны России] или предубеждение против Англии, первым побуждением [русского двора] было сожалеть о нем [договоре], вторым — предположить с нашей стороны сокращение экспорта корабельных снастей, находящихся в Америке». Британцы, как он отметил, изо всех сил старались подпитывать эти опасения {859} . Нельзя винить российские власти за сомнения в том, что Соединенные Штаты, став независимыми, не посягнут на рынок российского экспорта. Российские власти мыслили такими понятиями, как ограниченный рынок для экспорта, на котором новый конкурент может что-то получить только за счет других, уже установившихся поставщиков. И когда Витфот подчеркивал выгодность прямой торговли России и Америки, Иоганн Фридрих Бранденбург, русский консул в Кадисе [317] , предупреждал о возможной конкуренции со стороны американцев. В сентябре 1781 года он предсказывал, что «если Северная Америка утвердит за собой независимость» и «число жителей в ней умножится, то тогда станут разводить тамо лен и пеньку; они имеют уже у себя строевой лес, смолу, вар, воск и другие товары, которые идут из севера, и в состоянии довольствовать оными все полуденные места за сходнейшую цену и с большей удобностью, нежели то север сделать может». По крайней мере отчасти проблема для России была в географическом положении: «Корабли из Бостона приходят в Кадикс в 20 и 30 дней, а для северных кораблей и судов потребно для сего пути 80 и 90 дней, да сверх того они иногда принуждены бывают зимовать в Норвегии» {860} . Да и не одни только власти и торговые представители за рубежом боялись конкуренции со стороны американцев. Петиция группы русских купцов, поданная ими в Коммерц-коллегию в 1782 году и описывающая вред, проистекающий от независимости Америки для российской торговли пенькой, льном и железом, свидетельствует об общей обеспокоенности русских тем, какими могут быть экономические последствия этой независимости {861} .

Если только что рассмотренные примеры можно отнести к категории просто опасений, то уход американского табака с мирового рынка в результате Войны за независимость заметно способствовал российскому экспорту. Еще в 1714 году Федор Степанович Салтыков, русский коммерческий представитель в Лондоне [318] , отметил величину доходов, получаемых Англией от табачных плантаций в Америке, и предложил, чтобы Россия начала выращивать свой табак и прекратила ввозить американский. Он настаивал на том, что табак можно не только потреблять внутри страны, но и продавать за рубеж {862} . Однако только при Екатерине II выращивание табака сделалось значимым предприятием. В 1763 году правительство стало бесплатно раздавать семена американского табака с инструкциями, как его выращивать {863} . Но до самого начала Американской революции Россия ввозила больше, чем вывозила, и большая часть ввозимых товаров происходила из американских колоний.

С началом боевых действий в Америке поставка табака в Европу почти прекратилась, создался значительный торговый вакуум, который Россия и принялась заполнять. Первый раздел Польши и успешное завершение первой турецкой войны открыли России путь в Средиземноморье через Черное море — путь, который был удобен для перевозки украинского табака во Францию. Уже в конце 1776 года Ренбер (Raimber), французский купец, давно заинтересованный в экспорте российского табака во Францию, начал переговоры с иностранными колонистами, которых императрица поселила под Саратовом{864}. Он подал А.Р. Воронцову прошение о разрешении на вывоз табака. Перерыв в поставке американского табака, по утверждению купца, дает идеальную возможность захватить рынок выращенному в России табаку{865}. Императрица приняла предложение и сформулировала новые правила для экспорта табака. Вскоре этот бизнес стал по всем признакам процветающим{866}. Нужно добавить, однако, что не все надежды сбылись. Французский генеральный откупщик жаловался на качество табака и на то, как русские ведут дела{867}. Настоящей замены американскому табаку не появилось, хотя, когда Дейна появился в Петербурге, это еще не было очевидным.

Одной из основных задач Дейны стало опровержение разделяемого многими мнения о том, что американские товары составят конкуренцию русским. Он сокрушался, что российские власти не понимают, какую выгоду можно получить от торговли с Америкой{868}. Дейна решил исправить это положение с помощью трех видов аргументов. Прежде всего, в Америке существовал рынок для железа, пеньки, парусины и канатов, а Россию можно было рассматривать как рынок для риса и табака. Во-вторых, раньше между этими двумя странами существовала обширная торговля через посредничество Великобритании, так что после обретения Америкой независимости товары не надо будет переправлять через третью сторону за счет обоих производителей. Последний аргумент был менее убедителен. Дейна утверждал, что американские корабельные снасти в Великобритании пользовались в прошлом льготами. Когда Америка станет независима, этих льгот уже не будет, и России достанется выгодный британский рынок. Таким образом, независимость Америки не повредит коммерческим интересам России. К этому добавлялось предостережение, что, если Россия не поспешит признать независимость Америки и установить торговые отношения, она рискует тем, что американский рынок окажется для нее закрыт совершенно.

Первые попытки Дейны не вызвали практически никакой реакции. «Хотелось бы, чтобы у этой страны было побольше склонности к коммерции, — сокрушался он. — Тогда между двумя странами скоро открылись бы и установились прямые связи, к большой выгоде обеих»{869}. Поскольку у Дейны имелись основания подозревать, что его письма на почте вскрываются, он этим воспользовался и разъяснил свою позицию с расчетом, что письмо прочитают на самом верху. «У меня есть причина полагать, — намекал он жеманно, — что это правительство еще недостаточно проинформировано… о каких огромных выгодах от торговли с нашей страной идет речь». Если бы Дейна только мог «уничтожить все заблуждения по поводу торговли, чтобы доказать, какая великая польза будет обоим государствам от тесного контакта… то Ее Величество наверняка бы стала стремиться к этой великой пользе для своей империи и не позволила бы отвлечь себя от этого стремления никакими ослепительными обещаниями славы, какие бы британцы или кто-то еще ни предложили. Она так мудра, что изменит свой подход, как только дела изменят свое лицо… Я согласен с вами [с Адамсом] в том, что слава и польза совмещены в нашем деле; что у Ее Величества нет лучшего способа способствовать и тому и другому, кроме как выступив сейчас и признав независимость Соединенных Штатов, заключить с ними торговый договор»{870}.

После того как этот прием не принес никаких результатов, Дейна создал свои «Размышления для опровержения утверждения британцев о том, что независимость Соединенных Штатов повредит коммерческим интересам Северных наций и России в частности» — пространное сочинение, суть которого легко понять из заглавия. Если в аргументации можно выделить один ключевой пассаж, то им, вероятно, будет вот этот: «Разве есть сомнения в огромной важности торговли Америки с Россией?»{871} Это Дейна считал аксиомой. И хотя ответа не последовало, он сделал еще одну попытку «пробиться» к императрице, представив подробный проект торгового договора между Россией и Соединенными Штатами{872}. И опять ответа не последовало.

Российские власти просто были не уверены в ценности торговли с Америкой. И это убеждение укрепилось, как только Панина заставили оставить его должность. Дейна вскоре после прибытия в Петербург узнал, что «граф Панин скоро вернется ко двору и что из всех министров Ее Величества больше всех он симпатизирует Соединенным Штатам» {873} . Как мы видели, Панин дал положительное заключение о потенциале русско-американской торговли. Но весной 1781 года он уехал в свое имение и больше уже не был допущен к руководству внешней политикой. Его сменил Иван Андреевич Остерман, покладистый чиновник. В действительности иностранными делами теперь управляла сама императрица вместе со своими ближайшими советниками: Григорием Александровичем Потемкиным и Александром Андреевичем Безбородко. Потемкин, в частности, считался антиамериканистом {874} . Российская внешняя политика резко изменилась. Был заключен союз с Австрией и составлены планы раздела Османской империи [319] . Чтобы достичь этой цели, надо было исключить вмешательство британского флота. Могла ли торговля относительно небольшого объема — если бы она вообще была — между Россией и Америкой компенсировать разрыв с Великобританией, который наверняка бы последовал? Разве покладистость британцев в случае осуществления задуманного нападения на турок (вторая Русско-турецкая война действительно началась в 1787 году) не окажется ценней для России, страны без сильной коммерческой традиции, но с долгой историей конфликтов с турками и татарами, чем несколько дополнительных судов, зашедших в Ригу или Кронштадт?

Не поняв, какие препятствия у него на пути, Дейна искал причины своих трудностей не там. Кардинальным догматом «народной дипломатии» был тот, что в поиске поддержки европейских стран нельзя доверять помощи французов, поскольку, как считалось, французы надеются держать американцев в подчинении своим интересам. Если и есть среди видных американцев те, кто согласен с рассуждениями французов о внешней политике (Франклина обвиняли в том, что он главный злоумышленник), то они продались французам. Адамс пришел к такому заключению после того, как Верженн сообщил ему, что дело он будет иметь только с Франклином. Вероятно, от Адамса Дейна и перенял недоверие к Франклину, Верженну и Вераку.

В этом другая причина, почему российский двор так грубо обошелся с Дейной: он прибыл в Петербург без малейшего доверия к французскому послу, к советам которого он, согласно инструкциям, обязан был прислушиваться. Четыре раза Дейна обращался к французу за тем, чтобы тот помог сообщить о его миссии российскому двору: когда пришли известия о сдаче Корнуоллиса [320] , когда английский парламент предложил новую политику в отношении Америки как раз перед падением правительства Норта [321] , когда Чарлз Джеймс Фокс [322] объявил, что для переговоров с бывшими колониями никаких предварительных условий не будет, и, наконец, когда Ричард Освальд [323] был уполномочен договариваться о мире с американскими представителями. Во всех четырех случаях Верак рекомендовал терпение {875} . У Дейны, уверенного в правоте дела американцев и убежденного в том, что ему, чтобы добиться признания, надо всего лишь рассказать императрице об истинном положении вещей, было готовое объяснение кажущемуся колебанию Верака: Верженн приказал ему помешать миссии. «Учитывая все, что я узнал о переговорах Дейна в России, господина Джея в Испании и своих собственных в Голландии, — заявил Адамс, — мне ясно, что граф де Монморен [324] , маркиз де Верак и герцог де ла Вогюйон руководствовались одними и теми же инструкциями, а именно: не помочь, а помешать, если возможно, нашему успеху» {876} . Эти подозрения совпали с подозрениями Дейны и обеспечили оправдание явной неудачи его миссии. «У меня та же мысль по поводу определенной программы, что и у Вас», — намекнул он мрачно Адамсу. Позже, редактируя свои бумаги, Дейна добавил примечание, что это была «программа Версальского двора: помешать во время войны признанию монархами Европы независимости Соединенных Штатов» {877} . Дейна ухватился за франко-российские переговоры о торговом договоре, чтобы обвинить французского посла в желании вытеснить американцев из торговли с Россией. Когда он поделился своим «открытием» с Адамсом и Робертом Ливингстоном [325] , недавно избранным секретарем по иностранным делам, то первый согласился, а второго дерзость Дейны возмутила {878} .

Прямота, с которой Дейна озвучил свои подозрения, вызвала серьезные дебаты в Конгрессе, где как раз перед прибытием Дейны в Петербург произошли значительные события, способствовавшие провалу миссии Дейны. Несмотря на оппозицию семейства Ли и делегации от Массачусетса, было решено придать американской дипломатии более организованную структуру и создать Департамент иностранных дел вместо комитета Конгресса, управляемого группировкой Ли и Адамсов через Джеймса Лавелла, самого активного члена группировки. На выборах министра Артур Ли, предложенный на должность Самюэлем Адамсом [326] , обошел в первом круге Ливингстона, кандидата от более прогалликанских сил. В этот момент вмешался французский посланник [327] и объявил, что король сочтет невозможным работать с Ли. В третьем круге секретарем был объявлен Ливингстон {879} . Этот выбор означал курс на сдерживание «народной дипломатии». Проигравший кандидат предупреждал находившегося в далеком Петербурге Дейна: «Теперешний министр иностранных дел (P.P. Ливингстон) — решительный сторонник доктора Франклина и противник господина Адамса. Как и ряд других попугаев здесь, он твердит зазубренные похвалы вышеупомянутому, а другого берется поучать. Про все, что вы от него увидите или получите, можете считать, что оно продиктовано французским посланником» {880} . Значит, Франклину, Ливингстону и французам доверять нельзя.

Первые письма, которые Ливингстон получил от своего посланника в Петербурге, полные брани в адрес Верака, убедили его в необходимости обуздать посланника. Как выразился неподражаемый Ли: «Независимый дух, отличавший Ваши действия, когда Вы только прибыли в Санкт-Петербург, кое-кому не понравился. По этому поводу я могу заметить только одно — что если иностранный посланник будет пытаться свернуть с проторенной дороги, то делать это он должен на свой риск».{881} Ливингстон не был намерен позволить Дейне свернуть с намеченной для него дороги и, чтобы удержать его на ней, создал несколько заграждений. Через французского посланника в Америке он попросил Верака направлять Дейну во всех его делах; он рекомендовал понизить Дейну в ранге, переведя его из полномочного министра в министры-резиденты; кроме этого, Ливингстон приказал Дейне не делать никаких дипломатических предложений без «абсолютной уверенности» в том, что они будут приемлемы{882}. Для Дейны секретарь приберег письмо с суровым выговором, письмо, которое Конгресс смягчил, но которое Ливингстон послал в первоначальном варианте.