Чтение онлайн

Екатерина не знала, что ей ответить. Она верила, что в любую минуту Елизавета может ударить ее: она видела, как часто Елизавета раздавала пощечины женщинам из ее свиты, а иногда и мужчинам, когда сильно гневалась:

Екатерина не знала о том, какие усилия приложил Бестужев, чтобы взволновать императрицу относительно прусской темы, поэтому находила лишь одно объяснение подобной вспышки гнева у Елизаветы. Все обвинения императрицы были обоснованными. Она была покорной и смиренной, не совершала необдуманных поступков, не предавала Россию в пользу Пруссии и не была влюблена в другого мужчину. Ее вина заключалась лишь в том, что она не родила ребенка.

Через несколько дней, когда Петр и Екатерина сопровождали императрицу в Ревель (в наши дни Таллин, столица Эстонии), мадам Чоглокова ехала в их карете. Ее поведение, по словам Екатерины, «было настоящей мукой». На любые замечания, какими бы невинными и незначительными они ни были, она постоянно говорила: «Такой разговор не был бы угоден Ее Величеству» или «Это не было бы одобрено императрицей». Единственной возможной для Екатерины реакцией стало закрыть глаза и спать всю дорогу.

Мадам Чоглокова занимала свою должность в течение следующих семи лет. Она не обладала качествами, необходимыми для того, чтобы помочь неопытной молодой жене. Она не была достаточно мудрой, не умела проявлять сострадание, а, напротив, имела репутацию одной из самых высокомерных и невежественных женщин при дворе. Она даже не пыталась подружиться с Екатериной или, как мать большого семейства, обсудить с ней проблему, ради которой и была приставлена к великой княгине. На деле она совершенно не преуспела в задаче, которая волновала Елизавету особенно сильно: ее наблюдение за брачной постелью было совершенно бесполезным. Однако она обладала властью, настоящей властью. Действуя в качестве тюремщика и шпиона Бестужева, мадам Чоглокова сделала из Екатерины свою послушную пленницу.

В августе 1746 года в первое лето после их свадьбы Елизавета разрешила Петру и Екатерине поехать в Ораниенбаум, поместье около Финского залива, которое Елизавета подарила своему племяннику. Там был внутренний двор и большие сады, где Петр разбил импровизированный военный лагерь. Он и его камергеры, гофмейстеры, слуги, егеря, даже садовники расхаживали с мушкетами на плече, днем маршировали на плацу, а по ночам несли караул. Екатерине ничего не оставалось, кроме как сидеть и слушать ворчание Чоглоковой. Она пыталась забыться в чтении. «В те дни, – говорила она, – я только и делала, что читала». Ее любимой книгой тем летом был большой французский роман «Tiran le blanc», история французского странствующего рыцаря, который отправился в Англию, где с триумфом побеждал в поединках и на турнирах и стал фаворитом дочери короля. Особенно на Екатерину произвело впечатление описание принцессы: «Кожа ее была настолько прозрачной, что, когда она пила красное вино, было видно, как оно стекает по ее горлу». Петр тоже читал, но предпочитал истории о разбойниках, которых вешали или колесовали за их преступления. В то лето Екатерина писала:

Екатерина начала страдать от сильных головных болей и бессонницы. Когда мадам Крузе заявила, что эти симптомы исчезнут, если великая княгиня выпьет стакан венгерского вина перед тем, как лечь в постель, Екатерина отказалась. Сама же мадам Крузе никогда не упускала возможности выпить бокал за здоровье Екатерины.

16 марта 1747 года в Цербсте отец Екатерины, принц Христиан Август перенес второй удар и умер. Ему было пятьдесят шесть, Екатерине – семнадцать. Ему не позволили приехать на помолвку дочери и ее свадьбу, и она не видела его с тех пор, как покинула дом три года назад. В последний год его жизни она мало с ним общалась. Это произошло благодаря стараниям императрицы Елизаветы, графа Бестужева и его агента, мадам Чоглоковой. Отношения между Россией и Пруссией ухудшались, и Бестужев настойчиво убеждал императрицу, чтобы вся частная переписка между Россией и Германией была прекращена. Таким образом, Екатерине строго запретили лично писать письма родителям. Каждый месяц ее письма отцу и матери составлялись Коллегией иностранных дел, ей дозволялось лишь переписывать их с черновика и ставить в конце письма свою подпись. Екатерине запрещалось добавлять что-либо от себя, хотя бы одно слово нежности. И вот ее отец, умевший в своей тихой, ненавязчивой манере высказать ей свою бескорыстную любовь, умер, даже не попрощавшись с ней.

Екатерина сильно горевала. Она заперлась в своих покоях и целую неделю плакала. Затем Елизавета послала к ней мадам Чоглокову сказать, что русской великой княгине не положено скорбеть больше недели, «потому что ваш отец не был королем». Екатерина ответила, «что это правда, что он не король, но ведь он мне отец». Елизавета и Чоглокова одержали победу, и после семи дней Екатерине пришлось вновь появиться на публике. В качестве уступки ей позволили носить траурную одежду из черного шелка, но лишь в течение шести недель.

Когда Екатерина в первый раз покинула свои покои, она неожиданно встретила графа Санти, придворного церемониймейстера-итальянца, и была вынуждена перекинуться с ним несколькими фразами. Через несколько дней к Екатерине явилась мадам Чоглокова и сказала ей, что императрица узнала от графа Бестужева, которому граф Санти отчитался в письменной форме, что, по словам Екатерины, ей показалось странным, почему иностранные послы не принесли ей соболезнований в связи с кончиной отца. Мадам Чоглокова сказала, что императрица сочла ее замечания, высказанные графу, абсолютно неподобающими и что Екатерина слишком возгордилась. И опять же она не должна забывать: ее отец не был королем, а по этой причине не стоит ожидать никакого выражения соболезнований от иностранных послов.

Екатерина едва могла поверить словам мадам Чоглоковой. Забыв о своих страхах перед старшей фрейлиной, она заявила, что если граф Санти сказал или написал, будто она говорила ему нечто подобное, то он ужасный лжец. Ничего подобного никогда не приходило ей в голову, и она ни слова не сказала ему или кому-либо еще на эту тему. «По-видимому, простодушие, с которым я ответила Чоглоковой, ее убедило, – писала Екатерина в своих мемуарах, – она мне сказала, что не преминет передать императрице, что я формально отрицаю слова графа Санти. И действительно, она пошла к Ее Императорскому Величеству и вернулась сказать мне, что императрица очень сердита на графа Санти за такую ложь и что она приказала сделать ему выговор».

Несколько дней спустя граф Санти прислал Екатерине посыльного, чтобы тот передал, что граф Бестужев заставил его написать эту ложь, и ему было очень стыдно за свой поступок. Екатерина передала посыльному, что лжец всегда остается лжецом, какова бы ни была причина лжи. А чтобы граф Санти никогда больше не впутывал ее в свою ложь, она просто не станет с ним впредь разговаривать.

Если Екатерина считала, что мелочная тирания мадам Чоглоковой, усугубленная ее скорбью по умершему отцу, привели ее к такому бедственному положению, что хуже быть уже не могло, то она заблуждалась. Той же весной 1747 года, когда Екатерина еще носила траур по отцу, их с Петром жизнь стала еще невыносимее после того, как мужа мадам Чоглоковой назначили обер-гофмейстером Петра. «Для нас это стало ужасным ударом, – писала Екатерина. – Это был дурак, заносчивый и грубый, все ужасно боялись этого человека и его жены, и, говоря правду, они были действительно зловредные люди». Даже мадам Крузе, чья сестра служила старшей камеристкой при императрице и являлась одной из любимиц Елизаветы, вздрагивала, когда слышала его голос.

Решение принял Бестужев. Канцлер, не доверявший окружению великокняжеской пары, нуждался в еще одном безжалостном цепном псе. «В течение нескольких дней после того, как месье Чоглоков занял свою должность, трое или четверо слуг, которых великий князь сильно любил, были арестованы», – писала Екатерина. Затем Чоглоков заставил Петра отправить в отставку своего камергера графа Дивьера. Вскоре после этого главный шеф-повар, хороший друг мадам Крузе, чьи блюда Петр особенно любил, был выслан из дворца.