Чтение онлайн

хорошенькую секретаршу сделать кофе, угостил крекером и начал

разговор про то, какая область дипломатической работы меня бы могла

заинтересовать в первую очередь. Я оказался в довольно сложном

положении, потому что не мог, естественно, сказать ему, что Макайр

уже назвал ту страну, где я буду действовать. Поэтому я стал плести

ахинею, говорить, что готов выполнить свой долг в любой точке земного

шара, только б была польза дяде Сэму, мы ребята служивые, привыкли

подчиняться приказу, и все в этом роде.

<Расскажите мне о вашей работе у Донована>, - сказал алюминиевый

дядя.

Я ответил, что лишен возможности доложить ему о моей работе в

разведке, поскольку у нас существует свой кодекс чести, и без

разрешения моего руководителя я не имею права раскрывать подробности.

<А вы без подробностей, в общих чертах>, - предложил

алюминиевый.

В общих чертах я рассказал ему, что пришел в ОСС из газеты

<Мэйл>, испанский и португальский учил в Новой Англии; в сороковом

году работал в Нидерландах, там кое-как освоил немецкий, затем

пришлось посидеть в Африке, начал изучать арабский.

Он спросил, есть ли у меня награды; я ответил, что две. Он

поинтересовался, за что. Я сказал, что за работу. Тогда он спросил

меня, что я еще изучал в Новой Англии. Я ответил, что с детства

интересовался историей Французской революции, моя мама француженка,

ее язык какое-то время был моим первым, особенно пока отец работал в

Канаде.

Тогда алюминиевый, впервые за весь разговор закурив, спросил, от

кого я получил задание установить контакт с коммунистическим

подпольем во Франции.

Я ответил, что если он знает об этом факте, то ему должно быть

известно, кто поручал мне эту работу.

<В вашем деле, мистер Спарк, написано, что это была ваша

инициатива>, - ответил он.

Моя так моя, подумал я, хотя прекрасно помнил, как Олсоп передал

мне указание Макайра; помню даже, что он сказал мне об этом в кафе

лондонского отеля <Черчилль>, что-то в начале апреля сорок

четвертого, когда мы готовили вторжение в Нормандии.

Тогда алюминиевый спросил меня, с кем именно из французских

коммунистов я поддерживал контакты. Я ответил, что, поскольку меня

забросили в мае, когда нацисты правили несчастной Францией, все мои

контакты с коммунистами носили конспиративный характер, я для них был

<Пьером>, они для меня <Жозефом> и <Мадлен>.

<Но ведь вы встречали их после того, как мы освободили Францию?>

<Нет>.

<Это очень странно. Почему?>

<Потому что через девять дней после того, как мы вошли в

восставший Париж, меня вновь перебросили в Португалию>.

<А разве в Париже было восстание?>

<Да, мы писали об этом в газетах>.

<Мне казалось, что это игра, желание польстить де Голлю>.

<Не знаю, как по поводу лести, но я там дрался>.

<Вместе с коммунистами?>

<Не только. Хотя они были главной пружиной восстания>.

<И даже во время этого... восстания вы не узнали никого по

имени? Только <Жозеф> и <Мадлен>?>

<Нет, я был связным со штабом полковника Ролль-Танги. Одно из

его имен настоящее, второе псевдоним, только я не помню, какое

настоящее>.

<Вы общались непосредственно с ним?>

<Не только>.

<С кем еще?>

<С майором Лянреси>.

<Это подлинное имя?>

<Мне было неудобно спрашивать его об этом. Да и некогда. Надо

было воевать. Знаю только, что он воевал в Испании против Франко,

знал наших ребят из батальона Линкольна>.

<Ах, вот как... Он говорил по-английски?>

<Да. Вполне свободно. Хотя с французским акцентом>.

И я, дурила, начал распространяться про то, как занятен у

французов наш акцент, причем особенно у тех, кто родился в Провансе,

вообще у всех южан какой-то особенный акцент, он делает их

беззащитными, похожими на детей.

<Скажите, - перебил меня алюминиевый, - а вы не говорили с

Лянреси об Испании?>

<Мы с ним говорили о том, как разминировать те дома, которым

грозило уничтожение, и еще о том, как пройдут связные к нашим

передовым частям>.

<Но после того, как мы вошли в Париж, вы, видимо, встречались с

ним?>

<После того как мы вошли в Париж, я беспробудно пил неделю. С

нашими>.

<С кем именно?>

<С Полом Роумэном, Джозефом Олсопом и Эрнестом Хемингуэем>.

<Роумэн сейчас работает в Испании?>

<Его перевели к вам в конце войны>.

<Да, да, я его помню, я с ним беседовал в этом же кабинете. Он

марксист?>

<Он такой же марксист, как я балерина>.

<Вы просто не в курсе, он же ученик профессора Кана, а тот

никогда не скрывал своего восторга перед доктриной еврейского

дедушки>.

Так что ты у нас марксист, ясно?

Потом алюминиевый спросил, тот ли это Хемингуэй, который писал

репортажи про Испанию, я ответил, что он писал не только репортажи,

но и книги. Алюминиевый сказал, что он читал что-то, но не помнит

что, ему не нравится манера Эрни, слишком много грубостей, ужасная

фраза, какой-то рыночный язык, и потом он слишком романтизирует

профессию диверсантов, рисует над их головами нимб, это происходит от

незнания жизни; <Я сам ходил в разведку во Франции в семнадцатом,

заметил он, - ползал на животе под проволокой немцев, чтобы выведать

их расположения, я помню, как это было>. Я заметил, что он, видимо,

не читал <По ком звонит колокол>, а только слышал мнения тех, кто не

любит Эрни, а его многие не любят за то, что слишком популярен, как