Чтение онлайн

– Во-первых, - заметил Донован, набычившись, - эти наши свидетели являлись членами вашей партии, во-вторых, именно они стояли на трибунах рядом с вами и фюрером, и, в-третьих, они выполняли ваши приказы, а не вы - их. Послушали б вы, какие показания дает о вас Бальдур фон Ширах, вождь гитлерюгенда, а ведь вы всегда говорили о нем как об искрометном таланте, идейном борце и надежде рейха.

– Так ведь он был гомосексуалистом! Гиммлер, слава богу, не знал об этом, иначе бы красавцу не поздоровилось... Они очень слабы - в моральном плане - эти несчастные, он может сказать все, что угодно...

– Значит, вы возглавляли группу педерастов, лакеев и честолюбивых истериков? Если добавить сюда Гесса, то и безумцев? Кто же правил Германией?

Геринг понял, что Донован послал его в нокдаун; он ничего не мог поделать с лицом - он чувствовал, как к щекам прилила кровь; значит, набухнут жилы у висков, это ужасно выглядит. Геббельс лично цензурировал фильмы, снятые во время выступлений Геринга и вырезал те куски, когда приливала кровь и набухали жилы: неэстетично; ближайший соратник фюрера должен быть красивым, молодым и притягательным для широких масс.

– Что вы от меня хотите?

– Вот этого я и ждал, - усмехнулся Донован.
– Я рад, что вы, наконец, задали тот вопрос, ради которого я вас вызвал. Собственно, дело, которое я намерен с вами обсудить, сводится к следующему: либо вы помогаете мне, то есть обвинению Соединенных Штатов, и мы с вами разрабатываем форму совместного сценария Нюрнбергского процесса, либо вы отказываетесь мне помочь, и в таком случае, я начинаю думать о своих последующих шагах...

– Как обвинителя? Или как шефа разведки, который может сообщить прессе о моей внезапной смерти перед началом процесса?

– Ну, зачем же так резко, - ответил Донован.
– Это Гиммлер - с вашей санкции - пошел бы на такой шаг. Мне - трудно, я лицо подотчетное, масса инстанций имеет право вмешаться в мою работу, назначить расследование - в Сенате или Конгрессе, при публике и представителях прессы... Впрочем, ваша идея заслуживает того, чтобы над нею подумать - в плане, конечно же, оценки тех моральных принципов, которыми ваша система руководствовалась в каждодневной жизни... Как же точно писал о ней Карл фон Осецки, не устаю поражаться его дару провидения...

– Кто это?

– Вы действительно не знаете это имя?

– Нет.

– Лауреат Нобелевской премии, он был журналистом, выступал в прессе против вашей доктрины... Его заморозили в концлагере...

– Он заболел в лагере, вы хотите сказать.

– Нет, его намеренно обливали холодной водой, предварительно раздев донага...

– Какое варварство... Никто не гарантирован от проникновения в государственные учреждения садистов...

– Нет, его замораживали вполне нормальные люди. Они выполняли приказ.

– Чей?

– Вышестоящего начальника.

– Вот он и был садистом. Явное отклонение от нормы... Наказание за противоправительственную агитацию - да, это по закону, но мучить людей никому не разрешалось.

– А убивать? Или душить газом?

– Докажите. У вас есть мои подписи?

– Да. У нас есть тексты ваших выступлений по поводу уничтожения евреев.

– Неправда! Я никогда не выступал за их уничтожение. Я настаивал на их устранении из общественной жизни, на эмиграции, но не на уничтожении. Я не был согласен с фюрером в этом вопросе.

– Вы выступили против него на партайтаге? На заседании в имперской канцелярии?

– Нет, я говорил об этом с глазу на глаз. Мы жили в авторитарном государстве, я присягнул на верность фюреру, следовательно, я не мог выступать против него, это акт неповиновения, а закон карает неповиновение верховному главнокомандующему.

– Он стал верховным главнокомандующим во время войны. Ночь <хрустальных ножей> вы провели до войны.

Геринг почувствовал себя маленьким, словно бы вжатым в металлический стул, укрепленный посреди комнаты; сказал устало:

– Излагайте ваше предложение, генерал.

– Я уже изложил его. Вы готовы сесть вместе со мной за сценарий процесса?

– В котором я помогу вам обвинить самого себя?

– Нет. Тех, кто будет сидеть рядом с вами на скамье подсудимых. Я готов оставить за вами роль идейного вождя, человека, доверившего текущие дела ш т а б у - Кейтелю, Заукелю, Кальтенбруннеру, Розенбергу, Франку, Штрайхеру... Они обманули ваше доверие, злоупотребили властью, преступили черту закона - даже вашего, нацистского. А когда вы дадите показания против этих садистов - думаю, вы не станете спорить с тем, что Кальтенбруннер, Заукель и Штрайхер - типичные садисты, когда придет время для защитительных речей, я обещаю вам карт бланш... Можете выступать с программным заявлением, отделяйте злаки от плевел, проводите грань между идеей и ее воплощением в жизнь...

– Но ведь я могу заболеть чумой или хроническим нефритом в тот день, когда мне предоставят микрофон для защитительной речи, генерал.

– Я готов дать вам слово солдата, что вы выступите со своей речью, и вас не будут ограничивать во времени, и позволят вызвать в заседание всех ваших свидетелей, всех без исключения...

Геринг долго молчал, потом улыбнулся:

– Даже Бормана?

Донован ответил ему такой же улыбкой:

– Мы прилагаем все силы, чтобы найти его.

– Но вы понимаете, что я не умею быть доносчиком? Вы отдаете себе отчет в том, что я не вправе терять лицо?

– Вас никто не понуждает быть доносчиком. Если я покажу вам документы, подобранные обвинением против Франка, Штрайхера, Розенберга, Кальтенбруннера, Кейтеля, вы содрогнетесь... Вы же не знали всех подробностей, не так ли?

– Конечно, я не мог знать подробностей, - ответил Геринг, чувствуя, что он готов потянуться к Доновану, принять его, поверить ему до конца. Погодите, - он заставил себя откинуться на спинку стула, - но ведь мои показания против тех, кто запятнал себя преступлениями, вызовут их встречные ходы. Они начнут лить на меня ушаты грязи...

– <Грязь> надо собрать в архивах. Они лишены такой возможности в камерах. Они будут говорить по памяти, апеллировать к чувству, а это гибельно на суде. Вес имеет только документ, подпись, свидетельство бесстрастного очевидца.

– Я должен подумать, - сказал Геринг.
– Я обдумаю ваше предложение.

В тот же день Донован встретился с главным обвинителем США Джексоном:

– Все-таки я глубоко верю в то, что если единственный оставшийся в живых главарь банды признается в преступлениях, творимых остальными гангстерами, это откроет глаза немцам. Больше всего я боюсь всеобщей и тихой покорности нации...