Экспансия - 1
Шрифт:
альпийской вершине с криком: <Адольф, прости меня, я этого не хотела,
он взял меня силой!> Кто будет смотреть фильм о том, как страна
проиграла самое себя, отдавшись в руки банде? Тем более нам,
американцам, такое не грозит, пока еще, слава богу, каждый американец
говорит, что думает>. Я хотел было заметить, что и в Германии люди
говорили, что хотели, но только шепотом, зато писать и снимать им не
разрешали; мысль завоевывает массу сверху, а не наоборот,- в том
случае, конечно, если мыслящие одиночки чувствуют ее, то есть массы,
настроение.
Я пришел с этой идеей к Брехту; он только пожал плечами:
<Знаешь, - сказал он мне, - я научился чувствовать, всю жизнь меня
этому учили в Европе, будь проклята эта наука. Так вот я чувствую,
что и здесь что-то грядет. Не годы, а месяцы прошли после того, как
кончился Гитлер, но послушай, о чем здесь говорят? Посчитай, сколько
раз в здешних салонах традиционалистов за один вечер произносят слово
<чужой> (об Эйслере, Чаплине и обо мне), то же самое - о
талантливейшем Дмитруке, а какой же он чужой. Дед - да, но ведь он
сам не знает ни одного слова по-украински, пишет свои вещи на
классическом английском... А какую интонацию стали вкладывать в слово
<красный>? Уже начинают забывать, что сделали <красные> для победы
над Гитлером, забывают, Грегори, не спорь, или делают все, чтобы люди
поскорее это забыли. А когда нацию принуждают забыть правду, тогда ее
ждут трудные времена, и в первую очередь эти трудности обрушатся на
нас, на тех, кто не есть ч и с т ы й американец. Путь к фашизму - это
истеричные разговоры о традициях н а с т о я щ и х арийцев - с этого
начался Гитлер>.
Сейчас я консультирую (то есть переписываю диалоги и ситуации)
картину о наших разведчиках, которых забрасывают на маленький остров
возле Окинавы. Я сразу вспомнил алюминиевого дьявола из
государственного департамента, ему бы работать на этом фильме, а не
мне, он бы выбросил всю <романтизацию> разведки, он бы объяснил им,
как надо снимать правду про войну, куда уж нам с тобой, политикам,
сидите и не высовывайтесь!
Одно утешение: мои мальчишки гоняют на океан, пляж неподалеку от
дома, совершенно изумительный. И ночи здесь такие прекрасные, Пол,
такие удивительные! Мы садимся с Элизабет во дворике того дома, где
нам удалось снять три маленькие комнаты (здесь жилье дороже, чем в
столице), пьем кофе и слушаем, как над нами летают какие-то странные
птицы и перекрикиваются друг с другом, спрятавшись в стрельчатых
коронах гигантских пальм, которые - видимо, из-за их роста - кажутся
мне такими же надменными, как верблюды.
Да, кстати, приезжал Макайр, нашел меня, притащил виски, фрукты
и печенье, просидели полночи за разговорами, он в порядке, работает в
государственном департаменте, передавал тебе приветы, хотел написать,
написал ли? Он, кстати, спросил, не давал ли тебе Брехт пьесу
<Мероприятие> перед тем, как ты полетел в рейх в сорок втором. Я
ответил, что не знаю этого. Он дьявольски увлечен драматургией
Брехта, я их познакомил, Макайр был в восторге, ты же знаешь, какой
он увлекающийся. Правда, раньше он увлекался бейсболом, но, видимо, к
старости всех начинает тянуть к вечному, а что есть более вечное под
солнцем, чем мысль?!
Я очень много думал над твоим письмом. Я еще не готов к спору. А
может, не к спору, а, наоборот, к согласию. Сначала мне показалось,
что ты просто-напросто раздражен и в подоплеке этой раздраженности
твое горе с Лайзой. Повторяю, забудь о ней. Чем скорее ты это
сделаешь, тем будет лучше. Я знаю, что говорю. Но чем больше я
вчитывался в твои строки, тем больше понимал, что дело тут не в твоей
раздраженности, а в том, что у тебя иной угол видения, ты по-прежнему
в деле, в отличие от меня.
Подумай и напиши мне про то, о чем я тебе рассказал. Как бы ты
вел себя на моем месте?
Твой Грегори Спарк.
P.S. О твоей просьбе по поводу нацистов В Лиссабоне самым
занятным бесом был некий Гамп из военного атташата, но вроде бы это
его псевдоним, настоящая фамилия то ли Веккерс, то ли Виккерс. У него
были очень сильные связи с портовиками и владельцами пароходных
компаний, ходивших на Латинскую Америку.
Славился он еще и тем, что имел целый штат роскошных девок,
которыми снабжал дипломатов. У него были не только европейские
женщины, но и прекрасно подготовленные азиатки, в основном японки и
таиландки, приехавшие сюда из Парижа после начала войны.
Что с ним случилось потом, я не знаю. Если вспомню еще что
напишу.
Твой Г. С.>
ШТИРЛИЦ - Х (Бургос, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________
Штирлиц открыл глаза, чувствуя себя помолодевшим на десять лет, легко поднялся с высокой деревянной кровати, не страшась ощутить ту боль в пояснице и левой ноге, которая постоянно мучила его все те месяцы, что он пролежал, не в силах двигаться, в Италии, да и здесь она давала себя знать, особенно первое время, когда он заставил себя отказаться от трости, слишком уж заметно, он не любил выделяться из общей массы, привычка вторая натура, ничего не поделаешь, как-никак с начала двадцатых годов он жил за границей, по чужому паспорту; двадцать четыре года, чуть не половину жизни провел среди чужих, по л е г е н д е. Он не очень-то понимал, отчего ему и сейчас, здесь, в Мадриде, по-прежнему надо быть незаметным, таким же, как и все, но он чувствовал, что именно так он должен вести себя, ожидая того момента, когда настанет время ш а н с а, а в том, что это время рано или поздно наступит, он запрещал себе сомневаться.
Штирлиц налил воду в большой эмалированный таз; кувшин был не баскский (у них сумасшедшие цвета, всяк гончарит, как бог на душу положил), скорее, андалусский, бело-голубой, - этот цвет холода необходим тамошней сорокаградусной жаре, есть хоть на чем отдохнуть глазу; вода за ночь нагрелась, хотя с гор тянуло прохладой, как-никак октябрь; он долго умывался, потом сильно растер тело полотенцем и ощутил после этого какую-то особую бодрость, - забыл уж, когда и было такое, наверное, в Швейцарии, после последней встречи с пастором, когда убедился, что р а б о т а сделана и у Даллеса ничего не выйдет с Вольфом, наши не позволят, черта с два, мы рукастые...