Чтение онлайн

– Да, сеньор Брунн, это мы успеем сделать. Я опасался, как бы у вас не было сложной операции. Кстати, на ваш счет вчера перечислили еще две тысячи долларов.

– Ну?! Я хотел взять четыре с лишним, а сейчас возьму пять тысяч семьсот, глядишь, покучу в Пуэрто-Монте.

– Какого достоинства чеки вы предпочитаете?

– Тысячу, пожалуй, все же я возьму наличными, а чеки - любого достоинства.

Парень еще раз взглянул на Брунна, заметив:

– Вы стали совершенно белым... Неужели волосы так выгорели за эти дни? Я не думал, что на склоне вчера было такое яркое солнце...

– Очень яркое, - ответил Штирлиц.
– Пекло, как никогда; выгорел.

Выписывая чеки, оперируя с бумажками, стремительно перепроверяя себя на тяжелых костяных счетах, <белый воротничок> (здесь подражают англичанам, банковское дело ставили люди с Острова, поэтому так традиционна одежда: черный пиджак, серые брюки и высокий белый воротничок с темным галстуком, затянутым узеньким, в ноготь, узелком) заметил:

– Мне даже показалось, что вы внезапно поседели, сеньор Брунн.

– С чего мне седеть? Это от горя седеют... Или от старости...

– Действительно, вы молоды и полны сил, горе обходит вас стороной, по-моему, вы самый счастливый человек на склоне, сеньор Брунн.

Штирлиц кивнул, достал сигарету, закурил, подвинул пепельницу, медленно, как-то завороженно помахивая спичкой, затушил бесцветное пламя, обжигающее пальцы, и ответил:

– Это верно... Простите, я запамятовал ваше имя?

– Хайме Ангилас-и-Лус.

– Очень красиво звучит - сеньор Ангилас-и-Лус... Приезжайте на склон в будущую субботу, спустимся вместе, кресло на моем подъемнике я вам предоставлю бесплатно.

Из банка Штирлиц поехал на склон, поднялся на подвесной дороге к Эронимо, постоянно жмурясь, чтобы хоть как-то отвести лицо Клаудии, постоянно стоявшее перед глазами, зашел в хижину приятеля и спросил:

– Слушай, кто сможет помочь мне?

– В чем? Мы рады помочь тебе, Максимо. В чем?

– Я завтра везу группу в Пуэрто-Монт... Там у них рыбная ловля... Прилетели очень богатые дяди, попросили продлить экскурсию, если будут попадаться большие рыбы... Словом, я могу там застрять... А в следующую пятницу прибывает еще одна группа... Кто сможет обслужить их вместо меня? Я оставлю ключи от дома с лыжами, Манолетте приготовит обеды и ужины, все оплачено вперед, доверенность на управление делами я сейчас напишу, если что потребуется, - в понедельник вышлю из Чили, оформлю у нотариуса, с печатью...

– Перекусить хочешь?
– спросил Эронимо.

– Выпью кофе.

– Ты здорово похудел за последнюю неделю.

– Часто спускался, сильные нагрузки...

– И стал белым...

– Выгорел... Катался без шапки...

– А мне казалось, ты совершенно не катался... Словом, меня вызывали в секретную полицию, Максимо.

– Поздравляю, - Штирлиц вздохнул.
– Туда вызывают только уважаемых граждан... С шантрапой дела не имеют, ее просто сажают в подвал...

– Меня спрашивали о тебе, Максимо.

– Обо мне?! Вот уж, действительно, делать им нечего!

– Они спрашивали, не учил ли ты кататься одну испанку...

– Почему <одну>? Я учил пятерых испанок, ты что, забыл?

– Я-то помню... Но их интересовала женщина с зелеными глазами, которая могла быть на горе только один раз, потом исчезла.

– Хм... Я такой не помню...

– Я тоже, - ответил Эронимо.
– Сколько сахару класть?

– Не клади.

– Ты расстроен тем, что я тебе сказал?

– Вообще-то, я не люблю, когда мной интересуется тайная полиция.

– А кто любит? Только все под ней живут... Ходят, влюбляются, планируют, плачут, ищут, мечтают, а все равно сверху тайная полиция... Как словно в душу постоянно глядит...

Штирлиц тихо сказал:

– А ты не позволяй! До тех пор, пока можно не позволять, - не рискуя при этом зазря потерять голову - не позволяй. А прижмет - бери топор и уходи в горы; к лесорубам они не подкрадываются... Если человек один на один с природой, нарубил красного дерева, сдал подрядчику, - он их не интересует... Их интересует общность, Эронимо... Когда слово и мысль одного могут, словно пожар, перекинуться на всех...

– Я им ничего не сказал, Максимо...

– Зря. Надо было ответить правду.

– Может, они только того и ждут, чтоб я ответил правду. С ними лучше всего молчать, как пень, не знаю да не помню...

– Кого еще вызывали?

– Не слыхал. Я не мог не сказать тебе, что было со мной.

– Спасибо, Эронимо... Я должен понять так, что тебе меня подменить в этой ситуации - не с руки?

– Только не подумай чего плохого, Максимо... Я должен тебя спросить: сколько будут платить твои компаньоны-<гринго>?

– Правильный вопрос... Обычная людская глупость: неудобно прямо спросить о деньгах, решат, что, мол, шкура, только и думаю, что о монетах... Янки молодцы, с самого начала договариваются о цене... <Ах, как вульгарно, ах, все ценят монетой!> Все так, зато потом нет страданий, <почему мало запросил, зачем задешево отдал, надо было б больше просить>... Ну и проси! Чтоб потом не таить в душе обиду... А вы все как один гранды, деньги - суета, главное - душа и достоинство... Вот и живите без денег, на одно достоинство.
– Штирлиц раздраженно допил кофе, снова закурил.
– Мои компаньоны, конечно, захотят тебя обобрать. Это закон бизнеса. А у тебя на то зубы, чтобы кусаться... И руки, чтобы врезать по уху. И никогда не экономь в долларе, в песо: пойди к юристу, уплати ему столько, сколько он просит, но уясни себе все, абсолютно все - что могут компаньоны, а что нет. Пока не научишься пользоваться законами, будут прижимать к ногтю... Люди изобрели закон, чтобы защищаться без оружия, умом... Словом, получать будешь в три раза больше, чем тебе сейчас платит хозяин.

– Но ты говоришь так, Максимо, словно уходишь навсегда, - тихо заметил Эронимо.

– А если и так?
– спросил Штирлиц.
– Тогда что? Даже если ты скажешь об этом в тайной полиции, они тебе уплатят десять песо, не деньги...

– Хорошо, я уйду с этого места, брошу хижину, а меня через десять дней турнут твои компаньоны-<гринго>. Тогда как? Такое может быть?

Штирлиц устало вздохнул:

– Может. Но если мы с тобой заключим договор хотя бы на полгода, то ты за эти полгода заработаешь столько, сколько здесь, - Штирлиц обвел глазами его маленькую деревянную хижину, - за два... У тебя отложится резерв... Не суй деньги в металлический ящик... Вкладывай в дело... Купи право на постройку своего подъемника... Не надейся, что тебя прокормит нынешний хозяин или муниципалитет... Думай о себе сам. То, что тебя турнут с моего места, - шанс из ста, но я не имею права лгать тебе хоть в малости... Если ты хорошо обслужишь <гринго>, если они будут нахваливать тебя, когда вернутся в Штаты после склонов Барилоче, моим компаньонам нет смысла отказываться от твоих услуг... Их инструктор приедет с женой, значит, фирме надо платить ему за квартиру, это раз... Он должен знать испанский, это два... А сколько таких горнолыжников, кто живет в Штатах, говорит по-испански и хочет уехать на край света?

– Я тебе крепко помогу, если соглашусь с твоим предложением, Максимо?

– Да.

– Тогда делай все, как надо, я подменю тебя, езжай спокойно.

В отеле <Интерлакен> дым стоял коромыслом; загоревшие за четыре дня туристы из Чикаго и Далласа веселились вовсю; Штирлица встретили восторженными возгласами, усадили за свой стол, - сдвинули из трех, гулять так гулять, - сразу же налили виски и предложили выпить за этот благословенный уголок, нет ничего подобного в мире, за здешних обитателей, таких достойных и красивых, индейская кровь далеких предков, поэтика испанских конкистадоров и последних европейских переселенцев. Штирлиц согласился, молча осушил свой стакан, выбросив предварительно лед в хрустальную пепельницу, и предупредил гостей с севера, что завтра разбудит рыбаков в пять утра.