Чтение онлайн

Я подозрваю, что съ музеями у насъ съ самаго начала вышло недоразумніе: художники боялись показаться мн и Сандерсу людьми некультурными, неитересующимися искусствомъ и, потому, едва успвъ пріхать въ городъ, уже неслись съ искаженными тоской лицами во вс картинныя галлереи города; мы, не желая показать себя передъ художниками людьми отсталыми, равнодушными къ ихъ профессіи, носились за ними.

Сколько мы видли картинныхъ галлерей? Сколько музеевъ обжали мы за все время нашихъ скитаній по Европ? Какое количество картинъ большихъ и маленькихъ промелькнуло передъ нашими утомленными глазами? Берлинъ, Дрезденъ, Мюнхенъ, Нюрнберга, Венеція, Флоренція, Римъ, Неаполь, Генуя, Парижъ… Всюду цлое море полотна — зеленаго, краснаго, розоваго, стариннаго и новаго…

Въ Ватикан Сандерсъ заснулъ въ музе за дверью, а въ другомъ музе — забылъ его названіе — мы такъ разошлись, что, поднимаясь все выше и выше, попали въ большую комнату, установленную столами, за которыми сидли нсколько живыхъ стариковъ. Мы тупо осмотрли ихъ, постояли добросовстно около портрета Виктора Эммануила и потомъ потащились обратно, шатаясь отъ усталости.

— Вотъ столбъ какой-то, — указалъ Мифасовъ, когда мы спускались по темной лстниц.

— Старинный?

— Богъ его знаетъ! Спокойне будетъ, если осмотримъ.

Осмотрли столбъ.

Какъ говорится, ничего особеннаго.

Начиная съ Мюнхена, мы, по прізд въ каждый городъ, усвоили привычку робко спрашивать у обывателей:

— Нтъ-ли тутъ какихъ-нибудь музеевъ или картин ныхъ галлерей?

И если музеи были, Крысаковъ ршительно надвалъ шляпу и съ суровой складкой у угловъ рта, говорилъ:

— Ну, ничего не подлаешь… Надо идти.

— Въ Ватикан Сандерсъ заснулъ въ музе.

Остальные трое безропотно надвали шляпы и шагали за нимъ, угрюмо опустивъ головы.

— Можетъ быть, онъ закрыть? — шепталъ Сандерсъ, съ надеждой поглядывая на Крысакова.

— Глупости! Почему бы ему быть закрытымъ?

— Ремонтъ… Или по случаю пожара.

— Вздоръ! Пойдемъ. Я вамъ покажу тутъ такого Луку Кранаха, что даже ахнете.

Какъ люди деликатные, мы съ Сандерсомъ ахали.

— Смотри, Сандерсъ — Кранахъ!

— Да, да! Лука. Изумительно.

Крысаковъ и Мифасовъ распознавали художниковъ и ихъ картины по общепринятой систем; у Сандерса же была своя система — очень дикая, но, къ общему изумленію, довольно врная. Напримръ, Рубенса онъ узнавалъ по цвту женскихъ колнъ, а какого то фрацузскаго художника единственно по тому признаку, что на всякой его картин въ центр была нарисована блая лошадь. И дйствительно — въ десятк разбросанныхъ картинъ было заключено десять лошадей, и вс блыя, и каждая въ центр.

Я съ завистью смотрлъ на трехъ друзей, которые издали безошибочно, по однимъ имъ извстнымъ признакамъ, узнавали среди десятковъ — какого нибудь Гверчино, Зурбарана или Луку Кранаха…

Въ конц концовъ, я придумалъ слдующщ практичный и простой способъ конкуррировать съ ними: когда они застывали въ изумленіи передъ какой нибудь картиной, я потихоньку прокрадывался въ слдующую комнату, прочитывалъ подписи подъ картинами, возвращался, и потомъ, шествуя въ хвост въ эту слдующую комнату, говорилъ, выглядывая изъ-за спинъ товарищей:

— А! Что это? Если не ошибаюсь, это старина Лауренсъ? Похоже на это письмо…

— Да, это Лауренсъ, — неохотно соглашался Крысаковъ.

— Еще бы! Я думаю. А этотъ, вотъ въ углу виситъ — убейте меня, если это не Бернъ-Джонсъ. Сразу можно узнать этого дьявольскаго виртоуза! Ну конечно. Да тутъ, если я не ошибаюсь, и Гэнсборо и Рейнольдсъ!

Сандерсъ, Мифасовъ и Крысаковъ изрдка ошибались. Я никогда не ошибался.

— Смотрите! — говорилъ Крысаковъ. — Вдь это Коро! Его сразу можно узнать.

Я читалъ на дощечк:

— Неужели? А вдь совсмъ Коро!.. Неправда-ли, Мифасовъ?

— Да! — подтверждалъ Мифасовъ, очень ревниво относившійся къ поддержанію ихъ профессіональнаго престижа. — Ну, Добиньи, конечно, вы сразу узнали?

— Это не Добиньи, — поправлялъ я. — Это Курбе.

— Ну, Курбе. Ихъ часто смшиваютъ.

— У Курбе всегда толстое дерево сбоку, — авторитетно замчалъ дремавшій Сандерсъ.

И мы шли дальше, пробгая однимъ взглядомъ десятки картинъ, лниво волоча усталыя ноги и судорожнымъ движеніемъ выпрямляя изрдка натруженныя спины и затылки.

Когда уже все было осмотрно, несносный проныра Крысаковъ неожиданно говорилъ:

— А вотъ тутъ есть еще одинъ закоулочекъ — мы въ немъ не были.

— Ну, какой тамъ закоулочекъ… Стоитъ-ли? Я увренъ, тамъ ничего путнаго нтъ.

— Нтъ, Сандерсъ — такъ нельзя. Нужно все осматривать…

— Милые мои! Отпустите вы меня…

— Что вы! Тамъ цлыхъ два Фрагонара.

— Два?.. Эхъ! Ну, идемъ!!

Всюду намъ сопутствовала компанія англичанокъ. Англичанки вс, какъ на подборъ, были старыя — ни одной молоденькой, ни одной красивой.

За все время мы видли нсколько сотъ англичанокъ — вс он были старыя, отвратительныя. Я увренъ, что въ Англіи есть много и молодыхъ, но они на континентъ не показываются. Ихъ, вроятно, держатъ гд нибудь взаперти, выдерживаютъ въ какомъ-то погреб, дожидаясь пока он постарютъ. А когда он готовы — ихъ выпускаютъ на континентъ большими партіями. здятъ он всюду по Куковскому маршруту, сопровождаемыя длинными, изсохшими отъ времени англичанами; забавно видть, какъ Куковскій проводникъ набиваетъ чудовищно-громадный автомобиль этимъ старымъ мясомъ, хватая леди и джентльменовъ за шиворотъ и пропихивая ихъ ногой въ затруднительныхъ мстахъ. Ничего, довольны.

И бродятъ они, несчастные, подобно намъ, застывая съ видомъ загипнотизированныхъ кроликовъ передъ какой нибудь «головой старика» или «туманнымъ вечеромъ въ Нидерландахъ».

Куковская саранча.

Это позоръ и несчастье — изучать сокровища искусства такимъ образомъ. Что у меня осталось въ памяти? Нсколько Рубенсовъ, два-три Рембрандта, полдюжины Беклиновъ, и кое-что испанское: поразительные Зулоага, Англада и Саролла-Бастида. А сколько я видлъ? Зеленые, желтые пейзажи, розовыя тла, разныя двушки съ кошкой, двушки безъ кошекъ и кошки безъ двушекъ; цвты, сырая рыба рядомъ съ персиками и вчный Святой Себастьянъ, котораго не изображалъ только тотъ, кто вмсто живописи занимался другими длами. Потомъ было много какихъ-то уродливыхъ облупленныхъ картинъ съ дтской перспективой и кривыми тлами.

Корректный Мифасовъ считалъ необходимымъ восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хроническій протестантъ Сандерсъ въ такихъ случахъ ввязывался въ ожесточенный споръ.

— Замчательно! Ахъ, какъ это замчательно! Крысаковъ? Посмотрите, какой это чудесный тонъ! И какъ проштудировано!

— Да, дйствительно… тонъ, — деликатно подтверждалъ Крысаковъ.

— Послушайте, — начиналъ Сандерсъ, какъ быкъ, потупивъ голову и озираясь. — Неужели, эта ерунда вамъ нравится?

— Милый мой, это не ерунда!