Чтение онлайн

Категории палитры

В истории человечества есть дни и месяцы, когда ответственность всего мира сконцентрирована в рабочей комнате одного человека — Данте, Фичино, Платона. В 1888 году (легко запомнить — три восьмерки) центром мира был Арль. В городе Арле и без того особенный воздух, но тогда, должно быть, гудел от напряжения.

Школа Арля — это школа невозможного при капиталистических отношениях, нерыночного искусства. Не функционального, не продажного, не декоративного, не служебного, не салонного.

Определить это искусство просто: в Арле была основана новая школа иконописи, школа онтологии — в отличие от импрессионизма, распылившего явление на конфетти. И это важное противопоставление: по сути Ван Гог утверждал принципы революционные, то есть иконописные; импрессионизм эти принципы отменил — а Ван Гог утвердил вновь.

Мы привыкли думать об импрессионистах как о революционерах — на деле импрессионисты были контрреволюционерами, версальцами. Весь пафос импрессионизма состоит в том, что у каждого буржуа отныне будет свой пруд с кувшинками и своя приватизированная красота, свое впечатление от мира. Лишить искусство прав на генеральные ценности — и выдать каждому его персональный ваучер впечатлений, вот в чем сила и притягательность импрессионизма. И Рембрандт, которого оттолкнуло общество «малых голландцев», и Ван Гог, которого импрессионисты сочли психом, были прежде всего теми, кто захотел вернуться к целому, к общему, к категориальной философии.

В этом смысле и следует трактовать чистые цвета его палитры. Это категории, незамутненные сущности; он рисовал новые иконы. Икона не есть метафора; икона выражает непосредственно бытие, непосредственно воплощает образ.

Ветка Ван Гога — это сама живая ветка, башмаки — это живые башмаки, а поле — это поле. Это не метафора жизни («жизнь прожить — не поле перейти»), не метафора биографии («истоптать башмаки»), не метафора судьбы («согбенная ветка»).

То, в какой степени школа Ван Гога оказалась востребована, видно из истории; его извращали как могли.

Импрессионизм победил повсеместно: в постмодерне, в авангарде, в деконструктивизме, в троцкизме, в финансовом капитализме — вообще везде. Миллионы обывателей, называющих себя средним классом, верят в нарезанные бумажки акций — в современный капиталистический пуантилизм. Если вспомнить, что Клод Моне дружил с Клемансо, одним из авторов большой войны, то данное высказывание перестает быть метафорой. Это просто факт, вот и все.

И, вероятно, самое важное в школе Арля: эта школа не конвенциональна.

Конвенция в школах искусства весьма существенная вещь, иначе это свойство можно назвать так: «договоренность о том, что считать искусством». Когда художник утверждает, что он «так видит», это лукавство — так видит не только он, но прежде всего так видит система договорных отношений и корпоративной этики цеха, внутри которых он обретается. Никто не видит точечками, как школа пуантилизма; никто не видит квадратиками, как супрематист, и загогулинами и пятнами, как абстракционист; так договорились считать достаточным и необходимым для передачи сообщения данные школы.

Всякий член корпорации концептуалистов знает, что можно вбить в стену гвоздь, и это будет произведение искусства — но лишь внутри системы договоренностей концептуализма; вне конвенции гвоздь останется гвоздем, а загогулина останется загогулиной. Правила болонской школы (перспектива и светотень), правила импрессионизма (обобщающий мазок и дымка атмосферы), правила соцреализма или правила дада — это просто набор конвенций, которые соблюдаются. Даже так называемое наивное рисование, «примитив» — это тоже набор приемов и конвенций: Пиросмани и Таможенник Руссо пользуются одинаковыми приемами, сознательно представая чуть более аляповатыми, нежели они есть на самом деле; скажем, в творчестве колумбийца Ботеро эта нарочитая «примитивность» доведена до изощренного салонного письма. Художник, разумеется, не настолько наивен, напротив, он весьма искушен и расчетлив и знает, как воспроизвести наивный стиль.

Власть конвенций в искусстве, как и власть корпораций в жизни, делает всякое независимое от группы и моды высказывание почти что невозможным.

Ван Гог существовал вне конвенций — в этом была его личная трагедия, и в этом было значение арльской школы.

Пабло Пикассо, когда говорил, что стремится рисовать, как дети, по сути, имел в виду то же самое — он хотел найти неконвенциональный, сущностный язык, выйти за рамки эстетического «договорилизма».

Ван Гог со всей тщательностью и страстью старался именно честно видеть — и быть вне любой договорной эстетики. Назвать его примитивным невозможно, назвать академистом нельзя, назвать эстетом — нелепо. Он рисовал именно то, что сущностно, передавая все подробности и не упуская ни одной возможности сказать, когда есть что сказать. Важно говорить по существу и ясно — а каким языком, безразлично. Простое правило подлинного искусства состоит в том, что, когда говоришь по существу, язык и лексика приходят сами собой.

В Арле Ван Гогу померещилось, что возможна победа. Не только над нищетой и одиночеством — но над детерминизмом истории. Это было великое усилие — одного такого человека хватило, чтобы сохранить веру в то, что бывает честное искусство, что не всегда надо расшаркиваться перед сильными, что не обязательно бежать за модой и пожимать руки спекулянтам. И на том стоим.

Никто не обещал, что будет легко. Платон хотел построить Республику в Сиракузах, но его продали в рабство; в Париже коммуна продлилась девяносто дней, потом коммунаров расстреляли пруссаки и версальцы; академия Фичино жила недолго. Мастерская Арля простояла год.

Кстати сказать, во время Второй мировой бравые эскадрильи маршала Харриса сбросили на Арль несколько бомб — для порядка, бомбить там было нечего.

Мастерской Ван Гога на площади Ламартина больше нет — прямое попадание английской бомбы. Но сам Арль стоит.

Сказать, что A. Lange & S"ohne делают часы в классическом стиле — ничего не сказать. И дело не только в том, что в мире высокого часового искусства мало кто может составить конкуренцию легендарной саксонской мануфактуре, но и в том, что именно в сегменте часов классического дизайна A. Lange & S"ohne по-настоящему царят. Они делают не просто красивые часы, у них каждая деталь, от циферблата до застежки ремешка и от спирали до последнего винтика, выполнена с абсолютным совершенством. Поэтому часы A. Lange & S"ohne для часовых фанатов обладают абсолютным статусом — примерно как «роллс-ройс» у автомобилистов.

Модель 1815 Up/Down во время представления на женевском салоне SIHH была названа «особым событием» — эти часы действительно настолько хорошо сбалансированы и продуманы, что не терялись даже на фоне самой громкой премьеры A. Lange & S"ohne и, пожалуй, всего салона — Grand Complication.

На серебряном циферблате друг против друга расположены малая секундная стрелка и индикатор запаса хода с отметками AUF (от немецкого «вверх») и AB (то есть «вниз»). Именно такой индикатор использовался еще в исторических моделях A. Lange & S"ohne — карманных часах и морских хронографах. Запас хода — 72 часа. Все стрелки на часах сделаны из вороненой стали, и это тоже в исторических традициях мануфактуры; синий цвет великолепно оттеняется серебром циферблата. Такие же стальные вороненые винты используются в механизме — в корпусе стоит калибр L051.2 толщиной 4,6 мм, что позволяет сделать корпус часов высотой всего в 8,7 мм. В результате в 1815 Up/Down нет ничего лишнего, но есть некоторая усложненность, и в этом их особая прелесть. Есть варианты в белом, розовом и желтом золоте. Белое — 24 тыс. евро, желтое и розовое — 23 тыс.

Когда Дирк Бикембергс был авангардным бельгийским дизайнером (начинал он вместе с такими звездами бельгийской моды, как Дрис ван Нотен и Анн Демельмейстер), носить его вещи в конце 1990-х было знаком продвинутого западного вкуса и настоящей моды, в противовес попсовым версаче и дольче с габаной. С тех пор утекло немало воды — марка Dirk Bikkembergs окончательно покинула нишу дизайнерского люкса, некоторое время выпускала непонятного вида и качества вещи, но сейчас обосновалась среди задорного спортивного кэжуала. В их весенней коллекции много спортивных моделей, ярких цветов и высокотехнологичных тканей. Есть сверхлегкие куртки с множеством карманов, удобные ветровки из джерси, объемные блейзеры с двойной подкладкой, майки с графичными принтами, яркие шорты. Нейлоновые пиджаки с прозрачными вставками, пожалуй, годятся только для тех, кому слегка за двадцать, да и им не стоит одеваться в Dirk Bikkembergs с головы до ног — а вот отдельные вещи вполне способны сделать любой гардероб удобнее и веселее.