Чтение онлайн

– Ну вот, господа, картина в принципе ясна. Как и предполагалась нами ранее, за небольшими, а может, и большими деталями. Удар был нанесен тупым твердым предметом, человеком большой физической силы, проломлена os temporale 16 , что собственно и явилось причиной смерти. На maxilla 17 слева трещина, по ее проекции выбито два зуба: premolares 18 и molares 19 , и еще два, соответственно, справа и слева шатаются в лунках. На лице слева обширная гематома. Справа сломаны два ребра, причем одно из них пробило плевру и легкое, вследствие чего образовался пневмогемоторакс, который и дал обильную кровь из полости рта. Кровь из vagina 20 – это, безусловно, не mensis 21 , как полагал милейший Гаврила, а последствия удара, по всей видимости, ногой, в подвздошную область, что привело к разрыву правого яичника.– Арнольд Ромуальдович поднял вверх палец с безукоризненно отполированным ногтем.– Но, господа, прошу заметить, что это дает нам внутреннее, или, в крайнем случае, незначительное кровоизлияние. А здесь мы имеем классическое профузное 22 маточное кровотечение, вызванное, как вы думаете, чем? – Хитро прищурившись, спросил он, и сам же ответил:– Правильно, abortus 23 ! Она была на третьем месяце беременности, – печально добавил он. – От удара случился выкидыш. Я вообще поражаюсь, как с такими травмами и кровопотерей она смогла обороняться и еще травмировать преступника.

– Следы соития? – подался вперед следователь.

– Нет, – твердо сказал Арнольд Ромуальдович. – Никакого сексуального насилия не было, и никаких характерных в данном случае повреждений наружных половых органов или иных следов я не обнаружил… а теперь господа, попрошу обратить самое пристальное внимание!

– Господи, Арнольд Ромуальдыч! Не томите, – простонал Лавр Павлович. – Уже сил нету нюхать эту вонь!

– Так давайте выйдем на воздух, погодка нынче прекрасная, – предложил доктор и, приобняв за плечи, подтолкнул их к двери.

Выйдя из морга, они присели на лавочку. Лавр Павлович снял фуражку, все закурили, и доктор продолжил:

– Кровь из-под ногтей идентична крови на лезвии ножа, а на рукоятке кровь Дарьи. Отпечаток ладони на стене другой группы, то есть преступников было как минимум двое, один из них ранен и предположительно имеет царапины на лице, частиц ткани под ногтями я не обнаружил, а у второго сильно повреждена ладонь.

– Я попросил Аполлона Игоревича дактилоскопировать 24 труп, он заходил?

– Да, с утра был, – ответил Арнольд Ромуальдович и, закурив новую папиросу, проговорил: – Я сказал, чтобы тело обмыли и, по возможности, привели в порядок для похорон, Вы уж, Лавр Палыч, будьте любезны, скажите там старосте, что ее можно забирать.

***

Хоронили Дарью по православному обычаю на третий день. Последние два дня своей земной юдоли 25 она пролежала в хате, которую под пристальным взглядом Лавра Павловича (вдруг еще какая улика отыщется?) прибрали станичные бабы. Стол передвинули в центр и головой к красному углу поставили гроб, на который печально взирали Николай Чудотворец и образ Семистрельной Пресвятой Богородицы.

– Да… Не умягчила Богородица сердца душегубов, прости Господи, – перекрестившись на иконы, сказал кузнец. Ему и в голову не могло прийти, что один из душегубов – его сын, который стоит рядом с ним, скорбно опустив голову.

Дарья при жизни была красивой женщиной, и сейчас на ее лице, освобожденном от земных забот, лежала печать умиротворенности и покоя. Все морщины разгладились, и казалась, что она просто спит.

Ее обрядили в новое платье, которое нашли висящим на самодельных плечиках за печкой, и укрыли кипенно-белым саваном с вышитым Распятием, в память о тех белых одеждах, в которые облекают младенца при крещении. Умело наложенный венчик скрыл рану на виске, здоровую руку положили поверх изуродованной, и, глядя на покойницу, ни за что нельзя было сказать, что она приняла мученическую смерть.

– Авдей, бедный, и не ведает, какое горе его дома ждет, – всхлипнула одна из женщин.

– Никто не знает, у кого он батрачит, – тихо ответила другая. – Как его известить? Один Бог знает.

Священник, услышав, нравоучительно произнес: – Таинственен промысел Божий, – и, осенив себя крестом, добавил: – Пора выносить. Берите с Богом!

Четыре мужика взяли гроб и вынесли во двор. Процессия выстроилась, отец Игнат взмахнул кадилом, и женщины слажено запели «Трисвятое».

К Дарье относились хорошо, и поэтому на кладбище была почти вся станица. На панихиде многие женщины искренне плакали, и «Со святыми упокой» звучало от чистого сердца.

Тихон шел и пел вместе со всеми, стараясь не смотреть на гроб, держась в хвосте колонны, но, когда подходили к могиле, людской строй сломался и неожиданно вынес его прямо к яме, где отец Игнат уже начал панихиду.

«Благословен Бог наш всегда, ныне, и присно, и во веки веков», –звучало над старым кладбищем, где было похоронено четыре, а у кого и больше поколений предков. Каждый из присутствующих, вознося Богу молитву, вспоминал тех, кого уже не суждено было увидеть и мысленно просил у них прощения. Лица у людей просветлели, и не верилось, что уйдя с кладбища, они вновь будут грешить, забыв состояние души, возникшее во время общей молитвы.

Стоя в непосредственной близости от гроба, Тихон не мог отвести от него взгляд. Ему казалось, что Дарья из-под закрытых век смотрит на него и недобро улыбается.

Наконец запели «Святый Боже». Покойницу накрыли покрывалом, и батюшка посыпал ее освященной землей.

– Закрывайте, – коротко сказал он.

Два мужика подняли крышку и накрыли гроб. Анисим, сосед Дарьи, подошел и сноровисто заколотил ее в четыре удара.

Мужики начали заводить под днище полотенца, как вдруг один из них, оглянувшись на Тихона, произнес:

– Давай, подмогни.

Тихон взялся за полотнище и начал потихоньку его потравливать, медленно опуская гроб и чувствуя, как саднит порезанная рука. Когда гроб опустился в могилу, напарник поддернул полотенце и вопросительно взглянул на Тихона. Он понял и отпустил свой конец, напарник ловко вытянул длинное полотнище и бросил его на земляной холмик около могилы.

Вдруг Тихон ощутил на себе тяжелый взгляд. Лавр Павлович, стоявший рядом с отцом Игнатом, смотрел на его руки и на землю.

– Где ты Тихон, ладонь рассадил? – спокойно, не повышая голоса, но с каким-то внутренним напряжением спросил пристав.

Тихон, проследив за взглядом, обмер, и холод волной пронесся по его телу. На лежащем белом полотнище ярко алели кровяные пятна.

– Это мы Ермолая-старосты молотилку латали, – вдруг неожиданно сказал кузнец. Я ему говорю: держи крепче зубило, шплинт выбивать буду, а он ворон считает, вот и досчитался. Хорошо хоть кость целая.

– Аккуратней надо, – сквозь зубы процедил пристав, пристально глядя на Тихона и его отца. – Так и калекой можно остаться, – добавил он, не сводя внимательного взгляда.

Бабы начали раздавать кутью, и все потихоньку стали расходиться.

– Надо бы помянуть по православному обычаю, – сказал кто-то, и мужики дружно пошли в трактир.

***

Вечером, когда сели ужинать, отец неожиданно спросил:

– А где ты все ж руку рассадил?

– Когда молотилку делал, ты же знаешь, – буркнул Тихон, не отрывая глаз от миски.

– Я-то знаю, да вот Лавр, боюсь, не знает, нехорошо он как то на тебя смотрел, – сказал отец, и, помолчав, добавил:– В трактире мужики говорили, что какую-ту руку кровавую на стене в Дарьиной хате нашли, доктор ее своим ножичком шкрябал, да в склянку ссыпал.