Чтение онлайн

Во время одной из поездок в Вену в начале семейной жизни Эдвард и Елена заказали столовое серебро по рисункам художника Йозефа Хофмана, выполненных для фирмы «Фледермаус». В середине каждого предмета было выгравиравано «Т» — начальная буква фамилии Титус. Каждый предмет — произведение искусства. Предназначалась эта роскошь для будущих приемов. Супружеская чета действовала в идеальном согласии: он выбирал, она покупала.

Вскоре ученица превзойдет учителя и не будет больше сомневаться в своем вкусе.

Д. Г. Лоуренс и его жена Фрида входят в узкий круг их постоянных гостей. Сухощавый, с бородкой, с лихорадочно блестящими глазами, писатель невероятно молчалив и сдержан.

— Он не хотел ни к кому приближаться, до того был застенчив, — вспоминает Мадам. — Он стал говорить со мной, только когда понял, что я тоже очень застенчива.

Елена застенчива? Все зависит от обстоятельств. Узнав, что писатель опубликовал в журнале ее мужа новеллу «Солнце», она набралась смелости и сообщила ему, что смотрит на вещи совсем иначе. Весьма красноречиво она объяснила, что нет худшего врага для женщин, чем солнце. Оно иссушает кожу, провоцирует пятна, способствует появлению морщин. Лоуренс, похоже, огорчился.

— Если бы я знал об этом раньше, — вздохнул он, — я бы разорвал свой рассказ или написал обвинительный акт против солнца.

Лоуренс был человеком небольшого роста, «отличался сдержанностью, отстраненностью, погруженностью в себя». Когда Елена впервые принимала его у себя, его молчаливость ее напугала. Впрочем, замкнутость писателя производила впечатление на всех. Обеспокоенная, она спросила, уж не болен ли он.

— Нет, мадам. Я болен этой страной.

Зато Эрнест Хемингуэй был словоохотливым краснобаем и обо всем имел собственное мнение. Елена находила его красивым и мужественным: пронзительный взгляд черных глаз, крупный рот, темные волосы, большой лоб. Порою он вел себя, как мальчишка, говорил только о себе — на эту тему он мог говорить бесконечно. И с удовольствием хвастал своими успехами у женщин, хотя уже был женат на прелестной Хэдли Ричардсон, первой из своих четырех официальных жен. «Но он был из тех, кого невозможно не любить», — написала Елена, во всяком случае, в официальной версии своей биографии, всегда безупречно корректной. Своему секретарю Патрику О’Хиггинсу она говорила о писателе немного по-иному:

— Женщины сходили от него с ума, а я нет. Это был горлопан, постоянно разыгрывающий спектакль.

Джеймс Джойс любил вести долгие разговоры о литературе. Он предложил хозяйке дома писать для нее рекламные тексты. Писать он будет в том же стиле, каким написан «Улисс».

— Женщины так растеряются, — прибавил он, — что тут же побегут покупать кремы Рубинштейн.

Но и о Джойсе Елена высказывает неожиданное мнение, говоря со своим секретарем:

— Джойс? От него неприятно пахло… Он плохо видел и не ел, а клевал, как птица.

На обедах Елены бывала и Габриэль Шанель, умевшая быть необычайно жесткой, особенно с женщинами. Ее духами «Шанель № 5» на основе иланг-иланга и жасмина благоухали все женщины Парижа. Елена познакомилась с ней перед войной у Миси Серт. Теперь она полюбила носить ее модели. На фотографиях мы видим Елену Рубинштейн в черных или серых костюмах, практичных и элегантных, мечте деловой и богатой женщины.

Однажды во время примерки Коко и Елена остались наедине, и Елена отважилась спросить, почему Шанель так и не вышла замуж ни за одного из тех мужчин, которые ее обожали. Например за герцога Веллингтона: он же боготворил ее…

— И стать герцогиней номер три? — насмешливо улыбнулась Шанель. — Не может быть и речи! Я Мадемуазель и останусь ею. Как вы всегда будете Мадам. Это наши с вами титулы.

Много лет спустя, когда обе женщины были уже в возрасте воспоминаний и сожалений, они встретились у Дианы Вриланд, которая в то время еще не была директором американского отделения «Вог». Коко Шанель только что вернулась с Гавайских островов и сделала остановку в Нью-Йорке. Диана Вриланд пригласила ее на ужин. За столом Шанель обратилась к хозяйке с просьбой позвать в гости «великолепную» Елену, «блистательную польскую еврейку».

Блистательную?! Диана Вриланд тут же исполняет просьбу, звонит и приглашает Мадам на послеобеденное время. Стояло лето. Шанель в белом костюме: юбка прикрывает колени, белая, мужского покроя кружевная блузка. В коротко остриженных волосах кокетливая гардения. Елена в длинном узком плаще из розового шелка, похожем на китайское платье с высоким воротником.

Они уединяются в соседней комнате и стоят друг против друга. Они так и проговорят долгие часы, не присев, забыв о времени, о том, где находятся, и о хозяйке дома. Обеспокоенная Диана («Я уж решила, что они задумали уморить себя…») иногда приоткрывала дверь, чтобы убедиться, что с ее гостьями все в порядке, и снова бесшумно затворяла ее. Гостьи все стояли и говорили. Две гениальные женщины лицом к лицу. «Мне никогда еще не приходилось видеть две столь мощные личности», — вспоминала потом Диана, а уж она-то повидала немало «священных чудовищ».

«Если и были в жизни этих двух женщин мужчины, которые им помогали, то все равно своим богатством они обязаны только себе», — напишет она, рассказывая об этой сцене. А потом задается вопросом: были ли они счастливы? И отвечает на него весьма оригинально: «Счастье — это для жвачных». А потом прибавляет: «Я думаю, они были счастливы руководить, быть в центре, отвечать за все. Две эти женщины управляли империями».

Разговор коснулся личной жизни. Женщины стали вспоминать о пережитой большой любви. Коко бросила на Елену знаменитый насмешливый взгляд искоса и спросила, были ли у нее любовники.

— У меня для этого не было ни времени, ни охоты, — ответила Елена, поджав губы.

— Вам повезло! — тут же отозвалась Шанель, мастерица метких ответов.

Трудно было понять, шутит Коко или думает так всерьез. Елена покачала головой и ничего не ответила. Беседа вскоре подошла к концу. Обе гостьи распрощались с хозяйкой, поблагодарив за чудесный вечер.

Много позже Елена вновь мысленно вернулась к их встрече и необычному разговору.

— Вам повезло? — пробормотала она себе под нос и подумала: «Я в этом не уверена».

В конце жизни Мадам часто спрашивала себя: что, если бы она не была так сурова и требовательна? Может быть, судьба ее семьи сложилась бы по-иному? Она никогда не изменяла Эдварду, но никогда не прощала ему даже малейшего шага в сторону… Может быть, ей следовало быть более гибкой, более снисходительной? «В те времена Эдвард был единственным мужчиной, которого я когда-либо целовала. Возможно, я понимала бы его лучше, если бы это было иначе». Но себя не переделаешь, особенно если ты Елена Рубинштейн.

Искусство больше чем когда-либо влечет к себе Елену. В Париже она странствует по блошиным рынкам и антикварным магазинам. Кристиан Диор, в те времена владевший маленькой галереей на улице Боэси, часто помогает ей совершать покупки. Между ними завязывается искренняя дружба, которая продлится до самой смерти Мадам. Когда Диор откроет свой Дом моды, она будет сидеть на каждом его показе в первом ряду.

Елена всегда покупает много, иногда слишком много, по укоренившейся в ней привычке отдавая предпочтение количеству, а не качеству. Перед войной она уже приобрела немало ценных картин: несколько полотен Сислея, несколько Дега, Моне, восемь полотен Ренуара. Как только она вновь оказалась в Париже, страсть к коллекционированию охватила ее с новой силой. Личные ее пристрастия влекут Елену к авангарду. Спустя несколько лет у нее в коллекции появляются работы самых ярких мастеров — Боннара, Бранкузи, Брака, Миро, Паскина, Кислинга, Пикассо, Элле, Мари Лорансен, Модильяни, Майоля, Хуана Гриса, Ван Донгена, Дюфи, Леже.