Чтение онлайн

Авторы журнальных статей, женщины умные, образованные, политизированные, явно опережающие свое время, прекрасно понимают, что им искусственно выделили особую область. Но они не оспаривают установившееся правило: постоянно повторять женщинам общепринятые клише, установленные для их пола. Пользуясь определенной лексикой, они со временем создают язык, понятный всем без исключения женщинам, в том числе и тем, кто не имеет возможности посещать престижные салоны Элизабет Арден и Елены Рубинштейн. Таким образом, абсолютно все женщины имеют возможность получать информацию о последних тенденциях в области моды и косметики. Правда, широкое распространение подобного рода информации ведет к стандартизации и порождает стереотипы.

Мадам, которая всегда подает себя как успешную предпринимательницу, тоже разделяет мнение, что для женщин должны писать женщины. Она считает, что только женщины способны понять и передать женские желания и стремления. Она подчеркивает, что женщины с огромным энтузиазмом овладевают профессиями, связанными с индустрией красоты. И желает им на этом поприще успеха.

Мадам считает долгом чести нанимать для своих салонов и предприятий почти исключительно женщин, считая, что они лучше будут понимать друг друга. Часто во время перерыва она приглашает секретарш, «своих девчонок», с их пакетиками и свертками к себе в рабочий кабинет и предлагает им попробовать новую продукцию.

Ей важно услышать их мнение. Их соображения, подсказки, критика помогают фирме двигаться вперед. Мадам выясняет их мнение и записывает, что им нравится, а что нет.

Однако к подбору директоров фирмы у нее совсем другой подход. В ее империи никогда не было женщин — директоров фабрик, женщин — руководителей отделов маркетинга, женщин, занимающихся финансами. Самая высокая планка для женщин — управляющая косметическим салоном. В распределении работы она следовала привычной, «мужской», схеме, потому что ей было спокойнее, когда за работу отвечал мужчина.

Даже своим сестрам Елена не вполне доверяла, обычно они работали в тандеме со служащим фирмы — мужчиной. Кажущееся согласие в большом семействе поначалу приводило журналисток в восторг. Мадам при всяком удобном случае распространялась на эту тему: сага о сестрах Рубинштейн, темноволосых красавицах польках, очень нравилась публике.

Между тем семейный клан продолжал расти. Ческа работала в Лондоне, Манка энергично путешествовала по Соединенным Штатам, Стелла, заканчивающая образование в Чикаго, готовилась сменить Полину в Париже. Эрна тоже работала в Америке. В Кракове осталась одна Регина со своим мужем Моисеем Колином. Очень скоро трое из четверых детей Регины тоже будут работать со знаменитой тетей.

Елена выписывала из Польши всех, кого хотела видеть у себя в фирме. Она оплачивала билет, подбирала жилье, ободряла, учила, поддерживала материально, а потом давала работу в одном из своих салонов. Но сама Елена оставалась главной и недосягаемой. Государыней.

«Императрицей красоты», как назвал ее Жан Кокто.

В 1928 году нью-йоркский салон Елены переезжает, теперь он располагается на Пятьдесят седьмой Восточной улице, напротив Пятой авеню. Дом до этого принадлежал Колису Хантингтону, конструктору Центральной Тихоокеанской железной дороги, и выглядел весьма величественно, что подкупило Елену. Она успела осмотреть десятка два домов, но ни один ее не устроил. Едва увидев этот, она сразу решила подписать договор. Агент по недвижимости страшно удивился.

— Вы отказались от стольких домов и вдруг сразу подписываете. Почему?

— Мне понравилась лестница, — ответила она.

Она сохранила лестницу и переделала все остальное. Внешним видом дома занялся архитектор Бенджамин Уинстон, интерьеры были доверены Паулю Франклю, который взялся за дело вместе с модным тогда дизайнером Дональдом Дески.

Пол был покрыт линолеумом, в те времена модной новинкой, а сверху коврами, купленными в знаменитом парижском салоне «Мирбор» — его владелица Мари Кюттоли возродила искусство гобелена и ковроткачества, но на совершенно новом уровне, привлекая к созданию эскизов лучших современных художников. Некоторые из ковров были сделаны по рисункам Луи Маркусси. Стены украшали светильники Рульмана и рисунки Фернана Леже. Был обновлен и салон в Чикаго и тоже заслужил одобрение журналистов. Журнал «Good Furniture» так отзывался о нем: «Пример самого успешного использования современного искусства для коммерческого предприятия». После открытия салона Мадам, как часто с ней случалось, погрузилась в нервную депрессию, и ей пришлось отправиться в санаторий. Она всегда ждала этого отдыха, она о нем мечтала. Несколько недель отдыха post partum [7] вошли у нее в обиход.

Отношения Мадам с прессой по-прежнему безоблачные. В частности, «Time» так описывает посещение фабрики на Лонг-Айленде, организованное специально «для скептиков, которые не верят, что кремы Рубинштейн делаются из натуральных продуктов». По словам журналиста, они увидели там нескончаемые ряды полураскрытых кувшинок: как только они раскроются, вытяжку из них введут в кремы, пудры и губные помады. Сотни ящиков огурцов соседствуют со снопами итальянской петрушки, горами яиц, масла, бидонами сливок, корзинами с грейпфрутами и другими фруктами и овощами. «Мадам Рубинштейн по справедливости гордится своей косметической продукцией, известной удивительными целительными свойствами: кожа трепещет от наслаждения».

В 1928 году Елена удостоивается особого внимания «New Yorker»: четыре полосы, под которыми стоит подпись «Джо Сверлинг», посвящены прославлению «Женщины без родины». Принимая интервьюера, Мадам надела свои лучшие драгоценности. «It’s «gude» for publicity (хорошо для рекламы)», говорит она «на причудливом диалекте, смеси английского, польского, французского и немецкого».

Журналист рассказывает историю ее успеха: «На нее работают три тысячи служащих в самых разных странах мира, не считая многочисленных клиенток, которыми ее обеспечивают пять тысяч рекламных агентов. В Америке есть города, где работают дистрибьюторы Елены Рубинштейн, но нет агентства Форда».

В статье подробно рассказывается о причудах Елены, например о мании писать письма своим служащим: такие письма она пишет чуть ли не каждый день и часто на оборотной стороне меню, экономя бумагу. Или о ее странной особенности забывать имена своих служащих. Многие работают с ней долгие годы, но она упорно называет их Толстяк, Глухой, Кривой Нос. Кое-кто считает эту довольно оскорбительную фамильярность сознательным желанием вывести собеседника из равновесия, потому что во всех остальных случаях память Елены безупречна. Она хранит в памяти мельчайшие детали. Если мебель в каком-нибудь салоне хоть немного передвинули, она и это замечает.

Журналист с улыбкой говорит о ее недостатках и достоинствах, которые так часто вступают в противоречие друг с другом. Мадам — живой парадокс, ей свойственны одновременно и бережливость, граничащая со скупостью, и щедрость, доходящая до мотовства. «Она может ничего не покупать себе целый год, нося одну и ту же шляпку, а потом за три дня истратить безумные деньги, увлекшись покупками. Ее гардеробы в Париже и Лондоне ломятся от вещей, которые она ни разу не надевала».

Освоив искусство рекламы, Елена прибегает к ней и в тех случаях, когда речь заходит о ее личной жизни. Все ее признания тщательно продуманы, обманы ловко пригнаны, образ тщательно отработан. Она фотографируется и позирует для картин только у себя дома, элегантно одетая, в великолепных украшениях, окруженная изящными вещами, свидетельствующими о ее прославленном вкусе. Есть портреты Елены в белом халате: она позирует в салоне красоты или на фабрике. Художникам приказано улучшать свою модель, фигуру изображать более стройной, лицо более молодым. Фотографии должны быть отретушированы.

Фотография Сесила Битона, на которой Елена стоит возле беломраморной статуи работы Эли Надельмана, имеет два варианта — до и после ретуши. На первой фотографии Мадам сделала пометки черными чернилами, прося прибавить ей волос, подправить линию плеч, убрать морщинки с лица и рук. Результат впечатляет. Елена без вмешательства хирургии, электрического массажа и пилинга сбросила десять лет.

Волшебство техники…