Чтение онлайн

— Вы думаете, что я пьяна? Нисколечко, я просто продрогла, — шептала она мне прямо в ухо, — хотите, я укушу вас!

— Катюша, прости меня, но это вопреки всем правилам моей жизни, — и я сделал очередную попытку высвободиться. Она рассмеялась.

— Ничего у вас не получится, я сильная.

— Быть сильной телом еще не значит быть сильной разумом.

— Вы хотите сказать, что я дур-ра?

— Так сказать, это обидеть тебя и унизить себя, ты умный человек и должна понять меня.

— Я вас прекрасно понимаю, а вот меня никто понять не хочет, я просто продрогла, и к тому же, если хотите знать, я уже женщина.

— Что ты такое говоришь? Мать хоть знает, о чем ты сейчас только что сказала?

— Мать? Да ей по барабану! А мне уже шестнадцать, и я порвала связки, и я больше никогда не выйду на гимнастический помост, и мне очень, очень хочется согреться, — она вдруг оказалась наверху и впилась губами в мои губы. Поцелуй был таким неожиданным и долгим, что я чуть не задохнулся.

— Катюша, пойми, я никогда себе этого не прощу. Успокойся и давай поговорим, просто поговорим.

Она нетерпеливо ерзала по мне, как молодая наездница, и становилась все горячее и горячее. И чем горячее она становилась, тем сильнее взывал во мне внутренний голос против всего, что происходило, взывал к благоразумию.

— Успокойся, Катюшенька, успокойся, — я гладил ее по голой спине, и мне казалось, что еще мгновение, и сойду с ума. И откуда оно взялось, я стал повторять: «Господи, если ты есть, убереги от блуда. Господи, прошу тебя, убереги». Чувствовал, как замирало под каждым моим прикосновением ее тело, словно чего-то ожидало, и это ожидание вдруг опять и опять взрывало ее, и она всякий раз с новой силой набрасывалась на меня, целовала и обни­мала, поддаваясь только голосу страсти, слыша только ее одну, живя ею, пред­вкушая то, что предвкушают в ее годы еще не осмыслившие всей глубины жизни юные создания, и чем больше я старался ее успокоить, тем с большим желанием в ней буйствовала эта страсть.

— Успокойся, пожалуйста, ну, вот и хорошо, вот и хорошо, успокойся.

Мне стало страшно, показалось, ее тело вот-вот прожжет и простыни, и

одеяло, и подушки, и все вокруг. Я обнял ее с такой силой, перевернул и нава­лился так, что она, невнятно охнув, еще продолжая извиваться, исходя нена­сытностью от предстоящего удовлетворения требований своей плоти, обмякла, успокоилась. Некоторое время мы еще так лежали, пока она не прошептала:

— Если я посплю рядышком. Просто посплю.

— Спи, моя хорошая, спи, — я накрыл ее одеялом, поднялся, присел на диване. Как я был счастлив в этот миг, что благоразумие победило во мне, победило, убив животный инстинкт, готовый взять верх, и если бы взял, то содеянное мучило бы меня все последующие годы. Если не до конца жизни. Я вышел на кухню. В мусорном ведре лежала пустая бутылка из-под вина. «Вот тебе и лучшие времена, эх, девочка, девочка!» Я поставил чайник, потом вернулся, бережно перенес милое создание в детскую комнату на ее кровать. Колюша сонно пробормотал:

— А Катюшка уже пришла?

— Да, пришла, спи.

— Я сплю.

Утром я проснулся от того, что кто-то легонько гладил мои волосы.

— Спасибо, — она сидела на краю дивана в ночной пижамке, уже явно ей маловатой, поджав под себя ноги, — я ведь вам соврала, что я женщина.

— Зачем же ты так?

— Просто все мои подруги уже женщины, а у меня ни с кем не получа­ется.

— Вот и хорошо, выйдешь замуж, и все получится, — я улыбнулся, она тоже, и мы вдвоем залились одним нам понятным счастливым смехом. — А теперь представь, что это все бы произошло, какими бы глазами мы смотрели друг на друга. Ведь я на столько лет старше, у меня семья, сын чуток младше тебя.

— Вы, вы красивый и сильный!

— Для счастья этого очень и очень мало.

— Можно, я вас провожу?

— Разве в школу не надо?

— Ой, как вы отстали от жизни, у нас ведь весенние каникулы.

В коротком демисезонном пальто она смотрелась почти взрослой.

На автобусной остановке Катя пристально посмотрела мне в глаза:

— Вы будете заходить к нам? Заходите, пожалуйста, вы даже не пред­ставляете, как нам трудно теперь без папы... Так трудно. — Она помолчала, затем выдохнула: — Я очень хочу вас поцеловать.

— Сильно? — пошутил я.

— Очень-очень, — не восприняла шутки она.

— Тогда целуй.

Две пенсионного возраста женщины, также ожидавшие маршрутный автобус, с любопытством наблюдавшие за нами, увидев, как Катюша приль­нула ко мне, осуждающе переглянулись: «До чего дошел народ», «Да, то ли еще будет, ой-ой-ой!» И всю дальнейшую дорогу они искоса посматривали на меня, словно везли меня вместе с моей тайной на грешный суд.

В штабе корпуса, как и говорил майор-кадровик, мне предложили должность в Орле. Заместитель командующего, пожилой генерал, равнодушно посмотрел на меня и начал говорить так буднично, словно говорил огромному сейфу, сто­явшему за его спиной, что если я себя на новом месте хорошо зарекомендую, то получу неплохие шансы на повышение. Он говорил эту заученную фразу всем, с кем ему приходилось беседовать, даже не вникая в то, воспринята она или нет. В последнее время на него навалилось столько забот, что хотелось криком кричать. Некогда кадрированный корпус, где он надеялся спокойно досидеть до недалекой пенсии, разворачивался по полному штату, доукомплектовывался и становился огромной боевой единицей по охране воздушной границы нового государства. Постоянные поездки, согласования, назначения выбили его из того ритма привычной службы и жизни, к которому он уже привык. Отвыкание шло крайне тяжело, нервно, и он проклинал все и всех, дурея от многочисленных бумаг с указами, приказами, распоряжениями. И стоявший перед ним навытяжку подполковник, увешанный орденскими колодками, с хмурым от недосыпания лицом, наверняка кутивший где-то по молодости лет всю ночь, был ему абсолют­но безразличен. «Хм, интересно, придет личное дело, надо посмотреть, откуда такие награды», — подумал генерал и тут же забыл о своем интересе.

— Все уяснили, подполковник?

— Так точно!

— Если уяснили, тогда вперед. — И спросил по селекторной связи: — Голубев, ко мне. Есть еще кто? Нет? Вот и хорошо, тогда меня до обеда не будет. Если поинтересуется командующий, скажешь, на третьем объекте.

Генерал строил в Подмосковье дачу, и теперь надо было побывать в стройтресте, на машиностроительном заводе, кое о чем договориться, кое-что отправить к месту будущей пенсионной жизни, а заодно и побывать на том самом объекте номер три, где разворачивался дивизион нового зенитно-ракет­ного комплекса, головная боль для генерала, будь он неладен.

После обеда мне удалось при помощи майора-кадровика дозвониться до Чирчика. Жена радостным голосом сообщила, что нам в Беларуси выделили квартиру.

— Что мне делать? — спрашивала она. — Там сказано, что если в течение трех месяцев не заселимся, то жилье изымут.

— Собирайся! — Я понял, что зря грешил на Громова. Это с его подачи моя семья вдруг обзавелась жильем.

— Где-то под Барановичами, — кричала в трубку жена, — пыталась уточ­нить, что да как, но никто ничего об этом военном городке не слышал.

— Ты довольна? Вот и хорошо, а это главное. Постараюсь в ближайшее время приехать.

И в ответ привычное:

— Будем ждать.

***

Орел практически ничем не отличался от Брянска, разве что грохотом старых дребезжащих трамваев рядом с привокзальной площадью, где у них было кольцо, да их мелодичным «диллилинь». Это убаюкивающее «дилинь» вносило в городскую суету свой неповторимый колорит, успокаивало.

Вышедший вместе со мной из поезда мужик с огромным рюкзаком за плечами довольно крякнул: