Чтение онлайн

Удивительным образом, стоило рукоятке меча соприкоснуться с ладонью принца, движения его стали проворнее и изящнее. Хант любил меч — оружие, позволяющее рубить головы на скорости скакуна, с высоты его спины; оттуда, где его не достал бы ни один обычный человек. Оружие, из-за которого его руки и стали такими мускулистыми, а плечи — широкими; то, во владении которым я, очевидно, ему проигрывал.

Сталь замедляла меня; островитянин подметил это и хищно ухмыльнулся. Я учился обращаться с мечом, но это обучение давалось мне нелегко; мне не был близок характер этого оружия, и у меня не выходило с ним договориться. Вот и тогда, когда сотрудничество было крайне необходимо и мои руки отчаянно пытались направить меч в нужную сторону, он меня не слушал. Каждый раз, когда меч принца встречался с моим, тот отвечал жалостливым лязгом, а моё плечо едва не вылетало из сустава.

Я бы не успевал нападать, даже если бы пытался; даже на защиту времени катастрофически не хватало. Внимание Кидо и Ариадны медленно перетекло к нашему бою, и капитан, до последнего имитировавший замахи, взвыл, когда выпавший из рук меч приземлился на его ногу. Интерес зрителей льстил принцу и подстегивал его на ещё более хитрые и сложные атаки. Лицо его светилось триумфом. Он был на высоте, и смаковал это ощущение каждой клеточкой своего тела. Понимая, как выигрышно выглядит со стороны, с течением боя он всё чаще оглядывался на невесту, что так отчаянно старался впечатлить. Ошибка.

Я поднырнул под его левую руку, когда обеими он обхватил рукоятку, казалось бы, одноручного меча, чтобы замахнуться и обрушить на меня сильный рубящий удар. Поднырнул, рукояткой нанёс удар по ребрам, стараясь выбить из легких воздух, и отскочил за спину. Пропустивший удар Хант тут же развернулся, с головы до пят облитый липким позором, и разъяренно зарычал.

Я отступал. Хант смотрел прямо мне в глаза, не отрываясь и постепенно поднимая меч. Град ударов обрушился на меня неожиданно, и не все из них я сумел отбить — все они пришлись на руки, — но последний удар он с предвкушением растянул. Разразившись звериным ревом, Хант занёс меч и вонзил острие мне в щеку.

Тренировочные мечи намеренно заточены плохо — во избежание травм там, где их быть не должно, — потому лезвие вошло в кожу лишь под действием большой силы, оставив неаккуратную, рваную рану. Я удержался на ногах, но по инерции потянулся за мечом, когда Хант дёрнул его на себя, и немного наклонился вперёд. Песок с каждой каплей всё больше окрашивался в красный. От боли заложило уши. Я слышал взволнованное щебетанье Ариадны и неловкие оправдания принца, но лишь звуки, без слов. Кидо слышно не было; вероятно, умчался за лекарем.

Я слегка пошевелил челюстью; от вспышки боли потемнело в глазах. Щека была проткнута насквозь. Я чувствовал, как сквозь щель в щеке проходит воздух, щекоча разорванную кожу, и не хотел поднимать голову, чтобы не залить кровью одежду; лишь смотрел вниз, терпеливо ожидая, пока кто-либо окажет мне помощь. Первым, кто ко мне прикоснулся, был Хант — я узнал его по сладкому запаху муската, коим обладали все южане, — и спустя несколько секунд я нащупал опору в виде ограждения за спиной. Спустя ещё несколько — провалился во тьму.

Я приходил в сознание несколько раз. В первый — от нового выстрела боли, вызванного иглой, коей лекарь старательно сшивал куски разодранной плоти на моём лице. Во второй — от удушающего запаха лечебной мази. И, наконец, в третий, когда разум мой прояснился, и я был готов мыслить фразами длиннее двух слов.

За окном смеркалось. В покоях никого не было, но Фэй и Лэсси, очевидно, не оставляли меня одного надолго: повязка была свежей, таз, стоявший у кровати, полон чистой воды, а свечи на комоде зажжены совсем недавно. Я проспал до вечера? Коснувшись пальцами куска ткани, что прикрывал щеку, я обнаружил, что рана больше не кровоточила, а боль заметно притупилась и осталась лишь легкой пульсацией на поверхности кожи, не посылая импульсов тревоги по всему телу. Вероятно, меня чем-то напоили.

Дверь заскрипела. Я сел, чтобы не встречать гостя, как умирающий.

— Господин! — воскликнула Лэсси командирским тоном. — А ну-ка быстро ложитесь обратно! Не смейте вставать!

— Всё нор…, — попытался сказать я, но вместо слов изо рта вырвалась непонятная мешанина из звуков. Только сейчас я заметил, что щека изрядно опухла и мешала пользоваться ртом по его прямому назначению. — …нормально.

— Бу-бу-бу, очень интересно, — спародировала служанка. — Будет ещё интереснее, если вы ляжете.

Старательно укрывая меня одеялом, ненужным в теплый летний вечер, Лэсси осматривала повязку. Оставшись довольной её состоянием, она отправилась задвигать шторы. Промычав что-то нечленораздельное, я рукой указал на вид за окном.

— Да, уже вечер. Вы проспали два с половиной дня. Лекарство было сильным, и вы все это время бредили. Болтали без умолку. Я бы даже послушала, — хихикнула служанка. — Но ни слова не разобрала.

Вновь не получив в ответ ничего внятного, Лэсси продолжила.

— Тренировочное оружие редко чистят, и в рану попало много грязи, вот и пришлось прибегать к таким средствам. Ну как можно было получить такую рану от этих тупых железок? Их же специально не точат! Это правда, что это сделал принц Хант? Вы ему чем-то не угодили?

Я осуждающе взглянул на служанку. Да, мы подружились, и она, чувствуя мою благосклонность, вела себя фривольно — Фэй, в силу своей стеснительности, не могла позволить себе того же, — однако делать мои покои рассадником придворных сплетен я считал стратегической ошибкой. Лэсси понимающе поджала губы и лишь помахала мне на прощание.

Спустя ещё четыре дня с меня сняли повязку. Лекарь восторженно ахнул, увидев полностью сросшуюся кожу, и стал петь оды своей фирменной чудодейственной мази. Я едва заметно улыбался: разумеется, не хотелось бы портить ему настроение, но дело было совсем не в ней. Щека зажила ещё два дня назад; я попросту пользовался возможностью проводить время в тишине наедине с книгами, что доставляли в покои по первому требованию.

Всё это время меня не выпускали из покоев, а подниматься с кровати разрешали лишь для похода в уборную. Тело ныло, требуя движения, и именно поэтому я так активно заменял физические тренировки умственными. Книги, что мне приносили, не всегда имели какую-либо историческую или практическую ценность, но, тем не менее, среди них не было ни одной, что мне бы не полюбилась.

Меня вновь пригласили на королевский ужин, но в этот раз не негласно, а официально — в покои прислали корзину фруктов с письмом, где выразили желание видеть меня среди гостей за столом. Удивительно, но я даже соскучился по их напыщенным манерам и важным лицам.

Во время сборов к ужину Лэсси сделала мне комплимент по поводу здорового румянца, удивительного после недели постельного режима. Сосредоточившись на виде за окном, я старательно не смотрел в зеркало; не хотелось увидеть шрам. Не потому, что я переживал об испорченной привлекательности, которой и без того не наблюдал в отражении. Потому, что, увидев этот памятник превосходства Ханта, я буду мечтать лишь о том, как заставлю его пожалеть о содеянном. Эти низменные желания заставляли меня чувствовать себя задиристым львом, не думающим ни о чём, кроме как о своём статусе в прайде, и я ненавидел себя за них. Дисциплина и смирение — то, что я прежде принимал как данность, и то, чего мне теперь отчаянно не хватало.