Чтение онлайн

Лег удобнее, стал читать в уме древнейший упырский заговор: «Ховала, ховала, приходь, забери хворобу, забери хворобу, оставь только здравие, здравие да удаль, удаль да ясен глузд, не тронь ни ятр, ни уст, Ховала двенадцати глаз, двенадцати глаз для двенадцати нас, ярый да тихой, Велес с тобой…»

Ум привычно погрузился в небытие, и князь князей забылся дремотой. И сквозь черную завесу выплыл Бус на мягкое зарево, дрожащее вокруг лучины, а из полутьмы запел знакомый и незнакомый женский голос:

Чуть-чуть прояснилось. Вроде бы, изба. Вроде бы, женщина у темного окна сидит, прядет. Кудель топорщится серым облаком, нить из нее вытягивается ловкими пальцами, веретено крутится-пляшет на полу.

Всё видит Бус: и пальчики женщины, и как малые волокна в нить впадают, только лица не разглядеть — свет мешает, затуманен овал певицы-мастерицы.

Рядом колыбель. К матице подвешена, из цельного куска дерева вырезана.

«Дома?» — думает Бус, но отказывается верить. Он родился у высоких родителей, его дом больше, а чаще — шатры, когда в походе. Упыри не любили дома сидеть.

Приближается взгляд к колыбели, а на ней резной рисунок. Скалы, сосны, поле, а под полем люди лежат. Люди лежат, но не мертвые, спят они. Умелец художник, передал главное. А по краям — узоры древние, которых Бус веков десять уже не видывал. Слева главный знак Ярилы, а Велесов под ним придавленный лежит, змеистой вязью соединен, справа наоборот Велес верх одерживает.

— Ну, чего смотришь? — обращается к Белояру женщина.

Марево перед ее лицом растворяется, и он видит то ли мать, то ли старшую сестру проститутки Веры, фотографии которой рассматривал в отчете, подготовленном оборотнями. А может, это сама Вера.

— Вот же глупОй какой! — смеется женщина. — Я и мать, и сестра, и сама она.

— Рожаница.

Князю князей давно не снились боги, столетий пять, не меньше. Впору спросить, чем обязан.

— Это не я к тебе явилась. — Рожаница насмешливо вскинула бровь. — А ты ко мне пожаловал.

Вот уж о ком Белояр не помышлял в последние жаркие часы, так это о ней. Проблема будущего ребенка Веры и Владимира была отложена на лучшие времена, здесь завертелись вещи более насущные.

Рожаница засмеялась, лучась, и Белояр заметил, что не сможет назвать возраст, на который она выглядит: подумаешь, мол, молода, и она вдруг становится более зрелой, а решишь, лет тридцать пять — тут же получишь улыбку семнадцатилетней, но лишь на миг.

— Насущные, говоришь? — Она махнула белой рукой, что лебедь крылышком. — Сунулись со своими жданками, получили по лбу. Кто кого переупрямит, не столь и важно. Ни вы там жить не станете, ни остроухие здесь. Прощение Ярилово чужой кровью не вымолить.

— Много бы ты понимала в наших желаниях, — устало промолвил Бус.

— Да уж получше тебя, неспокойный. — Рожаница нахмурилась, и в избе стало темнее. — Мудрость материнскую-то не сбыть никуда.

— Мудрость?! — изумился князь князей. — Прости, матушка, но тебя зовут Рожаницей, а не Разумницей. За способность жизнь давать, а не ум. Женским розмыслом ты, душа богов, крепка, но мудрость…

Буса раздражало то, что здесь он как бы присутствовал, но бестелесно: дотронуться бы до Рожаницы, да рук нет, сесть бы напротив нее, да задницы и той не наблюдается.

Таковы законы ее светлицы — нет здесь никого настоящего, лишь она. Ну и иногда случается заехать к ней на ночку-другую Сварогу. И вскоре на земле нарождается девчоночка вроде Веры, которая Владимиру подвернулась на тропках судьбы… А девчонка вырастает и рожает мать вождя.

Эта тройственная история косвенно всплыла в народных взглядах на Мороза и его внучку. Только никто не понимает, что за Мороз, почему внучка? А потому, что когда-то и Чернобог попробовал запустить свою ветвь среди людей, но Морана, увы, бесплодна.

И здесь Бусу Белояру впору схватиться отсутствующими руками за пропавшую голову и спросить себя: «А ты, рожденный прошлой внучкой Рожаницы, всё сделал, что мог для народа, чьим вождем был назван?»

— Народ твой лежит в мерзлоте, ты накусал себе то ли преступную шайку, то ли теневую дружину. Живете соглашательством, презираете людей, из которых вышли. Ждешь верных знаков и ищешь способы вернуть первородным день. — Голос Рожаницы и сочувствует, и журит, и обдает лютым холодом. — Но за многие века не нашел, не распознал, не вернул. Считаешь себя негодящим?

— Наверное.

— Да не мучай ты себя, пустое. До тебя кто был? Колядой его переиначили. В честь ромейских календ. И что осталось? Ни имени, ни памяти о его подлинной жизни. Так, праздник глупый с козой, да и тот забыт. А прошло меньше двух с половиной тысяч лет…

Рожаница вдруг остановила веретено, и стало тихо до боли, до желания хлопать в ладоши и говорить, но Бус ничего не мог сделать, только безотрывно смотрел на замершее пламя лучины.

Сколько продолжалось это времястояние, князь князей не ведал. Рожаница, очевидно, отдохнула, и всё снова зазвучало, задвигалось.

Веретено тихо поет, ритмично подскакивая с громоподобным стуком. Дыхание Рожаницы задает ровный такт пению и стуку. Хрустит-потрескивает лучина. Тени и те, кажется, шуршат по бревенчатым стенам.

Иногда просто слышать — уже наслаждение.

— Да ты любомудр, князь, — подтрунивает Рожаница. — Сказывай, зачем пожаловал. Отвечу на вопрос и поди уже, негоже мне с тобой подолгу шушукаться. Взревнует еще, сам знаешь, кто.

Она смеется, словно колокольчик звенит. Непременно серебряный, так всегда говорят, сколько себя помнит Бус.

— Я не знаю, зачем… Глупо, конечно… — Были бы у него руки, он развел бы ими, но и тут не потрафило.

— Вот те и шишки-потешки! — изумляется она. — Сколь прожил, а мудрости мужской своей не прижил.

— Вот и скажи, зачем я пришел! — раздраженно говорит Бус.

— Хороший вопрос, — неожиданно серьезно отвечает Рожаница. — К родне потянуло, не иначе. Чувствуешь, что время твое кончается. Готов передать власть?

Князь князей вспоминает, как совсем недавно с холодным интересом ждал, обезглавят его или нет, и признает: