Чтение онлайн

Батя молча повернулся к ним, и было в его стойке и глазах что-то новое, совсем иное. Такое впечатление, что это Брюс Виллис переоделся в него и прибыл в наше хуево-кукуево сниматься в фильме «Крепкий орешек-3».

Бондари были известны как жуткие хулиганы, они ходили с одинаковыми белыми бультерьерами (которые, тоже, наверное были братьями), носили толстые золотые цепи и всегда имели при себе телескопы (примечание переводчика: выдвижная дубинка «телескоп» построена по принципу останкинской башни, как будто много узких железных матрёшек выскакивают одна из одной).

Дальше произошло невероятное — старший Бондарь, Виталик, глянул на Гальку, видать допетрил что к чему, сплюнул и потянул младшего, Андрюху, в сторону. Возможно, они были в курсе ситуации, а, может, Бог на свете таки есть.

Батя выдал Мишке финальный хрясь, вытер палку рукой и вернул Лифантьевой, которая лихорадочно звала милицию. Она схватила палку и побежала к своему парадному. Отец, в которого явно вселился Аль Пачино, приобнял Галю и тоже повёл домой.

Самое обидное, что квартиру вернуть не удалось. Сорокины наотрез отказались принять задаток, батя клял их «вонючими кацапами» и грозился пойти по судам. Но правда была на их стороне — через пять дней Галя взяла академический отпуск, собрала платья с кассетами, и они поехали на родину.

Курьер группы «Мумий тролль» прибыл в город, как и было оговорено, в первый понедельник августа. Он ломился в «Черемшину», где был предельно быстро послан в пеший эротический тур. Покантовавшись в городе ещё часок, он спешно отбыл в Москву.

У Гали родилась чудная девочка, назвали её Дашенькой. Она росла умничкой и радовала деда и прабабку. Гальку Жень Же-нич через год сосватал за завязавшего с ширкой сына вечного депутата Онищука. Про таких, как его пахан, говорили: кто при царе жил, тот и сейчас неплохо себя чувствует. Онищук-старший первым из местных публично отрёкся от КПСС и переквалифицировался в украинские патриоты.

Та ещё, короче, гнида, но деньги в семье есть. Сынок его прилично начудил, но после принудительного лечения стал тихим, спокойным и возглавил местный универмаг. Так что всё в результате было хорошо. Жень Женич теперь закладывал редко, по большим праздникам, с законным зятем за хорошим столом. Заходил он к Гальке каждый день, брал Дашульку, и они шли гулять.

Как-то раз на Пасху он сказал Гальке, что, может, надо было дать матери промеж глаз, глядишь бы, и образумилась. И никуда бы не делась. Дочка ответила своим любимым: ты-сла-что-сла-сказал-сла, и добавила, что он бы жену в жизни не тронул.

— Знал бы раньше, тронул, — сказал Жень Женич. — Жизнь, она разная, меняться никогда не поздно. Он выпил небольшой стопарь, закусил хлебушком и погладил Дашеньку по голове, потому как она, умничка, съела целую тарелку пюре.

Всё всегда зависит от денег, когда у тебя их мало — и счастья будет столько же. Во все времена художники, музыканты и литераторы пытались убедить людей в обратном. Они писали о том, что жизнь прекрасна при любом количестве денег на счету, а потом сбивались с ног, пытаясь продать свой товар людям, жаждущим свежих иллюзий и мечтающим получить свою порцию надежды на счастливую жизнь.

Денег второго мужа Жевеньевы хватило на немного красоты: утром встающее солнце обходило здание банка «Лионский кредит «и несколько часов светило в окно кухни, уходя потом за башню бизнес-центра «Тати». Всё в кухне было белым, и в эти утренние часы легко было поверить в то, что всё, в принципе, хорошо. А если прищурить глаза, можно было вообще решить, что ей снова шестнадцать, и что она сидит среди такой же белой мебели в маминой кухне, в Монтандре.

Но сегодня утром было не до порций красоты: солнце всё ещё бесплатно освещало банк, а глаза застилали собственные слёзы. Жевеньева опять посмотрела на Кони и пошла в ванную. Встала под душ, поплакала ещё вместе с ним, вытерлась и стала сушить волосы, закурив из пачки, которая как раз для таких целей лежала возле умывальника.

Лицо в зеркале было опухшим и синюшным. Луи Лантэн, режиссёр, который когда-то, в прошлом тысячелетии, перевёл её из амплуа наркоманок в алкоголички, от такого лица пришёл бы в восторг... Жеви последний раз всхлипнула, мысленно послала Лантэна к чёртовой матери и вернулась на кухню.

Кони лежала в той же позе, возле миски. Она так и не поела, всю ночь хрипела, а потом, на рассвете, вдруг поползла к мискам. Жеви упала на колени, подвинула ей корм и воду, но старушка Кони остановилась на полпути и через несколько минут затихла...

Жевеньева поставила кофе, попыталась собраться с мыслями и, как водится в таких случаях, вспомнила Кони рыжим щенком... Это было дома, в Монтандре, куда она тогда повезла своего второго мужа, Войцеха. Мать неодобрительно косилась на седину «молодого» и противно вытягивала губы, но той осенью Жеви было всё побоку — жизнь начиналась заново. На обратном пути они остановились на заправке, Войцех пошёл за кофе, а Жеви вышла размять ноги. Огибая станцию «Шелл», она наткнулась на выводок щенят ирландского сеттера, которые смешно копошились под надзором матери в куче свеже-свалившейся-с-неба листвы.

Войцех всегда тонко чувствовал ситуацию, и после пятиминутных переговоров с хозяином заправки они продолжили путь втроём — Жеви выбрала самую крупную девочку и сразу решила назвать её Кони.

С тех пор минуло почти четырнадцать лет, Войцех после затяжного боя с раком, по своему собственному определению, лёг в двенадцатом раунде, и в квартире на улице Фальгьер они остались вдвоём. Ирландский сеттер никогда не был особо модной породой, но Жеви не ходила на приёмы, где все были в арендованных колье и с крохотными собачками в сумочках в тон к платью. Подобные мероприятия Жевеньева посещала, если только никак нельзя было отвертеться — например, на презентации сериалов с её участием. Хотя, наверное, её появление с рыжим сеттером на красной ковровой дорожке никого бы особо не удивило — странная женщина в незавидном амплуа. После того, как Лантэн воскресил её во второй раз в образе стареющей алкоголички, она уже трижды сыграла в сериалах мадам — хозяйку борделя.

А что делать, если коммунальные услуги дорожают такими темпами? Ей уже исполнилось пятьдесят, и классический женский выбор между лицом и фигурой был сделан в пользу лица, тем более, что так было дешевле — оно округлилось, подтяжки делать не надо. Жеви не раз и не два вспоминала мадам Гордецкую, старуху-преподавательницу из театральной студии, которая говорила юным хохотушкам-актрисам: «Начнёте играть матрон из борделя — задумаетесь о смерти».

Думать о смерти было легко и почти приятно, пока не умерла Кони... Жеви машинально поправила плед, которым накрыла собаку, чтобы ничего не было видно, сняла турку с конфорки и вышла на балкон в спальне. Закурила и задумалась, что делать дальше. Управляющий домом, мсье Кадер, был в отпуске, в горах, и трубку брать явно не станет. Можно было позвонить матери, но старуха со своими изрядно подсохшими по случаю восьмидесятилетия мозгами ничем помочь не сможет.