Чтение онлайн

Убежать из совка, как Корчной (примечание переводчика: Виктор Корчной, советский шахматист, отказавшийся возвращаться с турнира в Амстердаме в 1976 году). Убежать, пока не поздно, раз уж эмигрировать нельзя. Но делать это предстояло в гордом одиночестве и в глубокой тайне — о том, чтобы пойти официальным путём, даже думать было страшно. Папа Марк тогда его не то что в психушку, он его в тюрьму посадит, но не допустит, чтобы родной сын эмигрировал из страны.

Отец следил за всеми съездами и партконференциями, но при этом каждую ночь слушал вражеские голоса по приёмнику «Океан». Там говорили, что всех еврейских беженцев из СССР принимают и назад не отдают. За последние годы многие знакомые уехали кто в Израиль, кто в Америку, но Марк Ефимович полагал, что от добра добра не ищут, и, как уже говорилось выше, верил, что дело Ленина победит, а то, что сам он при этом чуть-чуть зарабатывает по дороге к коммунизму, так это его личное дело. Возможно, именно папа в данном случае страдал раздвоением личности, и это ему следовало бы пройти курс лечения у доктора Левченко.

Во второй раз Яша попал в психдиспансер через полгода после скандала на первенстве Крыма. Окончив курс лечения, он получил отсрочку от призыва на год, а источники Марка Ефимовича в днепропетровском инфизе рекомендовали немного погодить с поступлением: пусть Яшина выходка забудется, выиграет пару-тройку турниров по юношам, перебесится и поступит.

Папа Марк был по-прежнему зол на сына, они почти не разговаривали. Через месяц после освобождения — по-другому выход из дурки не назовешь — он обвинил Яшу в краже денег. Накануне Марк Ефимович изволили кирять со старым дру-гом, заслуженным карманником Леонид Иосипычем, и парой залетных ялтинских бикс. Рейд по ресторанам закончился дома, гудели до утра и пели громко что-то из старого Розика (примечание переводчика: очевидно, имеется в виду блатной цикл песен крепкого иностранного государственника А.Я. Розенбаума).

Под вечер, когда папа Марк проснулся, он обнаружил, что потрачено слишком много денег. Стопроцентной уверенности у него не было, но этот бок (примечание переводчика: «запороть бок» — сделать что-то не так) он повесил на сына — типа стырил у пьяного отца. Назавтра они декларативно помирились, но шрамы остались у обоих — папа разговаривал сквозь зубы и только если нельзя было промолчать, а Яша или закрывался у себя в комнате и слушал «Modern Talking», или гулял допоздна.

Во время одной из «душевных» и «содержательных» бесед обоих Демирских старший сказал, что пора Яше работать, и добавил, что завтра с шести утра его ждут на Детском Лечебном, в массажной. Папа договорился, что Яша будет учеником у самого Меликяна, и заметил, что хороший массажист на море всегда при хлебе, а запасная профессия ещё никому не помешала.

Страшно было даже подумать о том, какой вышел бы скандал, если бы Яша проспал. Он завел сразу два будильника — своего детского желтого утенка и часы, модные «Сейко» с семью мелодиями, купленные папой за 80 рублей у знакомого мо-ремана и подаренные на последний в докризисный период Яшкин день рождения.

Бог миловал (примечание переводчика: странно, что автор не использовал поговорку «Бог не Яшка, видит, кому тяжко», возможно, у него на неё другие планы) — не проспал. Вышел без десяти шесть и пошел на пляж. Оказалось, что в такой ранний час на улице полно людей. Огибая по широкой дуге поливальный «Газик», Яша шел и думал о том, насколько ужасна жизнь человека, который каждое утро встает так рано и чешет на работу. Несмотря на ясное утро, жить Яше не хотелось вообще, а такой жизнью, в частности, ни под каким видом. Капабланка, небось, раньше двух дня не вставал и валялся в постели со своей увеличенной доской (Примечание переводчика — Хосе Рауль Капабланка предлагал изменить правила шахмат, чтобы избежать большого количества «ничьих». По его правилам, доска была 10 на 10, а к шахматным фигурам добавлялись ещё две: Канцлер (помесь коня и ладьи) и Архиепископ (гибрид коня и слона)). И уж точно никто его не заставлял ходить на работу. Нужно валить отсюда, он чувствовал какой-то внутренней шкалой и стрелкой, что пора бежать, пока не вышло время, или пока что-то внутри оставалось в целости и сохранности.

Артур Арамович Меликян прибыл на рабочий топчан к девяти, Яша успел вдоволь натрещаться с симпатичными уборщицами — практикантками из медучилища. Артур Арамович были уставший после вчерашней мессы — черные дыры на месте глаз и синяя щетина говорили о том, что мероприятие было достойным. Первое поручение молодого ученика массажиста заключалось в культпоходе в шашлычную «Зодиак», которая, между прочим, каким-то социалистическим образом соотносилась с папой Марком. Тётя Алла из шашлычной сделала вид, что она не удивлена появлением Яши в качестве мальчика на побегушках, и быстренько соорудила пакет в составе: лаваш, соус, шашлык, две коньяка. Яша принёс их в павильон и приступил к работе.

Для начала вымыл пол и перестелил все топчаны, потом отнес вчерашние простыни в прачечную в грязелечебницу, по дороге купив Артуру Арамовичу свежие «Известия» и «Советский Спорт». Меликян уже ополовинил первые полкило, начал разговаривать и свободно вращать головой. В павильон подтянулись первые клиенты, все, как на подбор, крупнотелые и с золотыми цепями на шеях. Шеф неторопливо мял их, ведя разговор сразу со всеми и сразу обо всем.

В обед на помощь в освоении останков коньяка прибыла подмога — два армянина помладше, а Яша почапал в «Зодиак» за добавкой. На перерыв пожаловала заведующая пляжем, Раиса Ивановна, павильон закрыли и сели кушать. Повеселевший Артур Арамович поднял тост за нового ученика, и Яше пришлось выпить примерно четверть гранчака. Это был третий раз, когда Яша пил алкоголь и, забегая вперед, закончился он так же плохо, как и предыдущие два. Даже хуже. Возможно, у Яши в организме что-то не срасталось с алкоголем, какого-то фермента не хватало, как у китайцев. Если точнее, какого-то фермента конкретно не хватало в рыжей Яшкиной голове. Выпив, он одновременно все видел и понимал, но наблюдал за собой как бы со стороны, по любому поводу быстро обижался, конфликтовал и ничего не мог с этим поделать.

Под вечер Яша отправился в «Зодиак» в четвертый раз. На обратном пути бортовой пеленгатор дал сбой, и Демирский-младший, оступившись, грохнулся лицом вниз прямо у входа на пляж. Коньяк разбился, пришлось снова возвращаться в шашлычную. Тётя Алла протерла ему торец и колено перекисью и дала в помощь старого Семёна, который всю дорогу в массажный павильон противненько хихикал и косился на боевые раны.

По прибытии Яшей занялась Раиса Ивановна, из каптерки была вызвана молоденькая медсестра, которая сделала ему перевязку и была тут же усажена армянами за стол. Снова пили, кто-то притащил гитару, и Артур Арамович неожиданно неплохим голосом запел без акцента «Ваше благородие, госпожа Удача». Яше окончательно поплохело, он незаметно вышел на веранду и лег на топчанчик. Через некоторое время юные печень с желудком взбунтовались, и Яшу обильно вырвало, хорошо ещё, что под, а не на топчан. Он, дрожа, умылся в море и свернулся на топчанчике в позу эмбриона, пытаясь согреться. Темнело, в павильоне тем временем продолжалось гуляние, и какой-то женский голос фалыиивенько выводил куплет из «Миллиона алых роз».

Разбудил его на рассвете пограничный патруль, обходивший пляж. Погранцы подняли ученика массажиста с ноги, и их можно было понять: вокруг топчана значились недвусмысленные следы отравления, которое явно было алкогольным. Патруль принял Яшу за молодого хиппана, путешествующего по Крыму без денег, и передал его милиционерам. Сдача тела была омрачена ожесточенным сопротивлением, которое Яша попытался оказать. Он громко ругался, брыкался ногами, кричал, что ему нужно в Америку, и обещал всем большие проблемы, угрожая связями то папы, то Меликяна. Надо ли говорить, что в результате он всё равно оказался в камере, а папа был в бешенстве? То-то.

Во второй раз в психдиспансере не повезло — пришлось лежать с неинтересными людьми. В палате было пятеро: сам Яша, дедок-тихопат Макарыч, маленький мажорчик Димон, ветеран психиатрического движения Жора Кутенко и рыбак Саша, которого, как и Яшу, передали в психдиспансер по милицейской линии. По логике, их должны были поселить отдельно от обычных, «гражданских» больных, но больничка была одна на всех: и на психов, и на алконавтов, вот и объединили всех в одну палату.

Яша с безнадёги попытался организовать в палате турнир в дурака, но никто эту идею не поддержал — в этот раз каждый пациент был на своей волне. Макарыч всё время задавал один и тот же вопрос: «Как наши в мотобол сыграли?» (примечание переводчика: мотобол в Евпатории тогда был спортом номер один, на команду «Звезда» ходил народ), — ничто другое его, похоже, не интересовало, и проведывать его никто не приходил.

Жора Кутенко слыл в некотором роде легендарной персоной: он шлялся по пляжам, каждый раз с новой фишкой, приставал к отдыхающим и в дурке бывал чаще, чем на воле. В этот раз он приплыл на такой истории: кто-то рассказал Жоре, что, если подстелить в воду газету, то, прыгнув с большой высоты, об неё можно разбиться, как об камень. В другой жизни Жора, наверное, стал бы каким-нибудь Кусто, Хейердалом или даже Сенкевичем (примечание переводчика: известные путешественники и естествоиспытатели), но в этой он каждое утро приходил на Гэшку (примечание переводчика: высокая десятиметровая вышка в Евпатории, неподалёку от порта, с которой прыгали в воду храбрые местные пацаны) и, заплывая под неё, выкладывал газеты. Никто об них, конечно, не разбился, но Жору сдали на очередную побывку в психдиспансер.

Димон был сыном крупного базарного фруктового барыги. Его положили на дурку по причине ранней сексуальной озабоченности: Димон каждый день по морю переходил на территорию Женского пляжа и, стоя в воде, самозабвенно дрочил. Компания суровых курортниц с Севера, где, как известно, отпуск дают раз в три года и сразу на шесть месяцев, выловила наглеца и сдала его администрации. Одна из тёток оказалась депутатом рай-совета, и её слова хватило для того, чтобы положить Димона в больничку. Он, кстати, и сюда протащил колоду заграничных цветных порнокарт и частенько отлучался в туалет по нужде. Как к факту принудительного лечения отнеслись родители — неизвестно, проведывать Диму приходила только невозмутимая толстенная бабушка и кормила его то местными персиками, то крупными грузинскими мандаринами.