Чтение онлайн

Ни одна дворцовая интрига не обошлась без участия Остермана: он не боялся реакции, и одним из его излюбленнейших средств для отвода глаз, «на всякий случай», было — держаться как можно дальше от места катастрофы, и если виднелась опасность, так он подобру, поздорову забирался домой, натирал лицо лимоном и, желтый, как тяжко больной, ложился в кровать, охая и вздыхая, если являлся к нему кто-либо по начальству. Отсюда, из спальни, «свинятника», как ее прозывали современники, управлял Остерман целыми заговорами, и если подчиненные его, нередко им же самим завлеченные в заговор, были накрыты и запрятаны в Петропавловскую крепость, Остерман оставался цел и невредим и продолжал по-прежнему свои козни.

Анна Ивановна возвела Остермана в графское достоинство, и как было иначе поступить на её месте: этот государственный муж задался задачей привести в исполнение недоконченную работу Петра Великого, восстановить и упрочить российский государственный строй по плану великого преобразователя и, действительно, Остерман на этом поприще достиг своего апогея, а русский народ, очнувшись раз из своего долговечного сна, сумеет оценить заслуги своих добродетелей `a la Меньшиков, Остерман и мн. др. и раз навсегда выставит имена этих «патриотов своего отечества» на позорных столбах в назидание потомству.

Познакомившись с его сиятельством графом Остерманом, было бы крайне несправедливо, если б мы обошли молчанием сподвижника и сообщника его, графа Миниха.

То, что Остерманом было сделано для упрочнения русского хищного бюрократизма, от которого мы и по сегодня еще не смогли отрешиться, с той же энергией и с тем же успехом отдался граф Миних для служения войску, на которое абсолютизм опирался с той же уверенностью, как и на взяточную чиновническую иерархию.

Граф Миних был авантюрист из военного лагеря: он служил — и всегда с надлежащим достоинством! — во Франции, Гессене, Саксонии, Польше и для него лозунгом было: «где хорошо платят — там родина моя». Платили во Франции хорошие деньги — Миних был добрым патриотом Франции, платили хорошие деньги в Германии — он был добрым немцем, и случилось же, что Петр Великий где-то и когда-то сошелся с этим добрым молодцем. Были, вероятно, оба пьяны, сошлись в цене, сдружились, и стал вдруг Миних русским генералом, а при воцарении Анны Ивановны — и генерал-фельдмаршалом. Добившись этого высокого чина, кровожадный и хищный генерал-фельдмаршал «заразился» манией величия и задумал играть при дворе Анны такую же роль, как покойный Меньшиков при Екатерине II-ой. Но — человек предполагает, а Бог располагает. Этому не должно было быть: противники Миниха пронюхали, чего он искал и к чему стремился, и предупредили царицу. Релегировать такую важную особу, как графа Миниха, было рискованно и поэтому нужно было вежливым образом, по-товарищески, от этого опасного сеньора отделаться; к тому же в ту пору и имя России покрылось было пылью забвенья, нужно было напомнить миру о существовании Матушки-Рассеюшки, и её величество объявила поход против басурманов-турок, поручив графу Миниху командование действующей армией.

Третий из этого яркого созвездия, камер-юнкер Эрнст-Иоган Бирон играл в политической сфере менее важную роль и, кажется, ни один изо всех чиновных и государственных мужей не трясся из боязни перед Минихом столько, как этот несчастный немец.

Сын курляндского лесничего и внук герцогского конюха, попал он в 1720 г. случайно ко двору вдовствовавшей герцогини Анны Ивановны, резидировавшей в то время в Митаве, обратил на себя внимание герцогини и был поэтому пожалован в чин камер-юнкера. А так как камер-юнкерство с его происхождением не особенно-то гармонировало, то хитрый царедворец придумал изменить свое имя. Самовольно назвал он себя Бироном, раскопал в каком-то архиве родословную французских герцогов Бирон, потомки коих немало были удивлены, услышав об этой дерзости, велел себя титулировать, как то герцогу полагается, посадил всюду герцогские вензеля, короны и пр. и пр. — и зажил себе припеваючи.

По восшествии Анны на всероссийский престол, император Карл II-й, из особого расположение к царице, предложил её фавориту звание потомственного германского рейхсграфа, от чего наш внук дедушки, убиравшего конюшню, ни на миг не подумал отказаться. На первое время Анна Ивановна имела намерение скрыть сношения с своим камер-юнкером и для отвода глаз думала его женить на гоф-фрейлине фон Трота, но «отложила пустое попечение».

Результатом этой любви были — белокурые мальчуганы Петр и Карл, которые были занесены в фамильной список семьи Бирон.

Хорошо жилось Бирону на стороне коронованной любовницы, но тупоумие и безграничное честолюбие не давало ему покоя и он задумывался всё о большем и еще того лучшем.

Миниха удалось ему удалить, бразды правления были положительно в его руках, всё плясало как марионетки пред ним и под его дудочку, он управлял страной самым жестоким и пагубным для её развития образом, заботясь главным делом о своем большом кармане. Анна была куклой в его грубых руках, и историк Гельбиг говорит между прочим о нём: «он был при всей своей ограниченности до комизма властолюбив, груб, корыстолюбив, тщеславен, беспощаден и грозен. В денежных делах имел он придворного ростовщика жида Липмана, с которым Бирон делил наворованное добро, незаконные проценты, всевозможные биржевые бенефисы, доходы с обоюдного вымогательства и пр. и пр.»

Деньги эти он копил и собравши кругленькую сумму, Бирон купил громадные имения в Богемии и Силезии и преимущественно местечко Вартенберг (в Силезии), где род Биронов и по сегодня в почете и где и сегодня живут и здравствуют внуки и правнуки этого достойного мужа.

Наконец-то добился Бирон желанной цели, наконец-то назначили его правителем его родной сторонки Курляндии. И то же самое курляндское дворянство, ни за что на свете не решавшееся пятнадцать лет тому назад занести внука конюха в дворянскую запись, ныне склоняло пред ним голову и самым унизительным образом, без капли стыда, просило его принять герцогский курляндский титул и вместе с тем — быть господином страны, в которой он впервые увидел свет Божий; а в 1739 г. польский король самым торжественным образом назначил Бирона, как уже замечено выше, правителем Курляндии.

И наш счастливец был всех этих земных благ, право, достоин: он сумел пробраться в самый перёд политической жизни и добился как раз той же роли при возлюбленной своей, Анне, которую с таким успехом долгое время разыгрывал Меньшиков при Екатерине I-ой.

Его расточительность была так же безгранична, как и жадность, и кроме всевозможных доходов, плывших в его карман, добытых различным вымогательством, Бирон получал регулярно крупные суммы и от других держав, как напр. Австрии, Пруссии, Франции, Польши и пр. и всё это за важные сообщения, за любезное обещание в данную минуту оказать надлежащую услугу, мигнув кому следует, откуда ему нужно было ожидать опасность, и т. д., и т. д. — Подарками от нерусских державных властителей, выпавшими на долю безродного дворянина и случайного герцога, «хоть пруд пруди». Шкафы ломились под тяжестью золота, серебра, бриллиантов и прочих драгоценностей. Архитекторы, барышники, спекулянты то и дело сновали около замка могучего герцога и, право, остается только удивляться той массе денег, какую этот проходимец и плут выдавал за всё новые и новые постройки, виллы, дворцы и т. п., какие суммы платились им за рысаков, за собак наилучших пород, за всевозможные вещички, выписывавшиеся герцогской конторой из Парижа. К тому же был Бирон отъявленный картежник, и шулерство процветало в стенах его замка, как ныне может быть только лишь в самых записных картежных домах. Да, признаться, это шулерство было важнейшим моментом во всём образе Аннинского режима; во всём был азарт и всё велось помощью фальши и подкупов.

Но при всём том нужно отметить, что прошло равно девять лет и за всё это сравнительно долгое время при петербургском тревожном дворе не было ни одного заговора, чему нельзя было не удивляться. И поэтому не мудрено, что когда после этой мирной «эпохи» на сцену вновь выдвинулись заговорщики, то на них глядели как на вчерашних приятелей.

Право, пора была нарушить это скучное время, и вот явился русский Лоэнгрин в лице Долгорукого. Опала, в которой находилась эта семья, была снята, и в 1739 г. помилованные Долгорукие, шедшие ныне уже рука об руку с Елизаветой, их прежней противницей, снова пробуют свое счастье на поприще дворцовой революции.

Елизавета Петровна жила всё это время совершенно тихо и смирно. И с тех пор, как любовника её сержанта Шубина сослали в суровую Сибирь, заместитель же его Нарышкин бежал от преследований за границу, Елизавета, не выносившая одиночества, обратилась к Густаву Бирону, брату курляндского герцога, и скоро любвеобильное сердце старой девы билось новой страстью к этому избраннику. Отношения их с каждым днем становились всё интимнее и интимнее, и окружавшее их общество с любопытством ожидало конца, а конец в таких случаях был постоянно крестинами. Заговорщики имели целью свержение с трона Анны и её креатуры курляндца и возведение на престол Елизаветы Петровны с её возлюбленным Нарышкиным. Разумеется, властолюбивая княгиня не отказалась в принятии участия в таком выгодном для неё походе и простерла отважным конспираторам обе руки.

Недовольство, вызванное бироновщиной и её бесконечными поборами, охватило всё общество: все стали на Бирона смотреть, как на виновника народных бедствий. Поход Миниха в Турцию стоил громадных денег, не принеся никаких выгод. Как дворянство, так и бездольные крестьяне ждали с нетерпением развязки придворной шашни, так дорого стоившей неповинному в этой царской забаве отечеству.

Дворяне, отставленные милостью Остермана и Миниха подальше от трона и правления, уже давным давно были готовы в принятии участия в замышленном заговоре, выговорив себе всевозможные привилегии и, главным образом, право голоса в правлении, как-то было прежде. Иван Долгорукий, фаворит Петра II-го, взялся за ведение заговора, и ему, как стоявшему во главе движения, со всех сторон выражались чувства симпатии и полного согласия и готовности к действию, дожидаясь только приказаний. Но вот наконец и этот день подоспел. Всё было наготове и на мази, как говорится, — как вдруг нагрянули бироновские агенты и всех инсургентов заковали в цепи. Бирон пронюхал угрожавшую ему опасность и явился как снег на голову, разбил оппозицию прежде еще, чем она успела приступить к приведению своих замыслов в исполнение.