Чтение онлайн

Во всех концах Руси Великой возвышались позорные столбы, всюду производились самые бесчеловечные пытки, и виновных, не лишенных жизни, сотнями гнали по Владимирке в отдаленнейшие места суровой, слезами и кровью омытой Сибири.

Ивана Долгорукого казнили колесом, трем другим Долгоруким отсекли головы, других троих заключили пожизненно в крепости. Елизавету тоже было чуть-чуть не сослали в монастырь, в смиренные монахини, и наверное в конце концов не избежала бы и она участи её многих предшественников, о которых всёроссийским подданным коротко и ясно сообщалось, что мол «ударом скоропостижно скончались». Но как от одного, так и другого ее спасло то обстоятельство, что она, как уже замечено, находилась в крайне интимном сношении с братом всемощного Бирона. Итак этот план был уничтожен.

Но на трон Анны претендовали не только одни упомянутые лица: кроме них можно было бы привести целый список Лепорелло-мечтателей, но все эти замыслы или были слишком маловажны, или же были накрыты в самом их зародыше.

В ту пору был кабинет-министром граф Волынский, и этот верный слуга своего отечества тоже не мог равнодушно смотреть на вольготную жизнь курляндца. К тому же этот авантюрист мотивировал свои права на российский вседержавный престол узами родства с домом Романовых. И, право, при обозрении всех этих экстравагантов приходишь к предположению, что в ту пору придворные заговоры были прямо-таки эпидемическим явлением, что зародыши этой хитрой болезни сновали мириадами в воздухе. Но характерно в последнем случае то, что все предприятия в этом роде по сию пору имели быть приведенными к исполнению при помощи гвардии, только граф Волынский, обворовавший русский народ на миллионы, из благодарности или из какого другого чувства, имел дерзость втянуть в свое дело народ.

План Волынского простирался крайне далеко и в нём заключалось даже намерение министра, но достижении своей цели, жениться на «невинной» юной деве Елизавете Петровне, дабы с этой стороны не было бы никаких притязаний на престол. Но этот чудный сон должен был быть рассеян, и злостного мечтателя, как и легковерных его сообщников, заковали в цепи и запрятали в знаменитом Алексеевском равелине. По окончании суда, ведшегося с надлежащей строгостью, был объявлен приговор виновным, и гласил он: главным зачинщикам, в том числе и Волынскому, отрезать язык, отрубить правую руку, отнять голову от туловища и обе последние части выставить в назидание верноподданным, так часто решавшимся на скользкий путь заговора. Но сердце её величества оказалось всё же гуманнее прокурорского, и преступники были высочайшей волей помилованы — к смерти через отсечение одних только бурных голов.

Итак был улажен и этот противогосударственный замысел.

Анна Иоанновна стала прихварывать и врачами было объявлено, что здоровье её потрясено в основах и что верноподданных ждет суровая участь лишиться в скором времени дорогой, любвеобильной, «заботливой» царицы-матушки. Незадолго пред её концом произошел между нею и её любовником Бироном разлад и, главным образом, по той причине, что завистливый Бирон уж слишком нагло прокладывал дорожку к трону если не для себя, то по меньшей мере для своего возлюбленного сынка Петра. Он не пренебрегал никакими средствами, лишь бы цель оправдала их. Он думал женить своего сына на Анне Карловне, единственной жившей в ту пору племяннице царицы и дочери Екатерины и герцога Карла-Леопольда Мекленбургского. Но Анна Карловна, красивая молодая женщина, не выносила семьи Бирона и наотрез с самого начала объявила на настойчивые предложения старого сластолюбца, что кроме ненависти к нему и его фамилии в её груди нет иного чувства, и ему же в укор ответила утвердительно на предложения принца Антона-Ульриха Брауншвейгского, шурина прусского короля Фридриха Великого, и в 1739 г. с ним вступила в брак. Последний не отличался особенной строгостью, да к тому же и молодая супруга уже не в первый раз питала нежные чувства к мужчине. Еще в ту пору, когда она так упорно держалась против только что упомянутых предложений старого Бирона, она находилась в крайне интимном отношении к красивому саксонскому посланнику, графу Линар — но что бы там ни было, из её брака с брауншвейгцем родился в 1740 году сын Иван Антонович, и этому на роду уже было написано, что с его появлением будет шабаш бироновщине, и потому остается только удивляться, как Бирон сразу не заметил, что в этом маленьком червячке его враг, что этот невинный мальчуган, ни о чём не думающий и ничего не желающий, порог, через который Бирон был должен споткнуться.

Досада и обманутые надежды мучили его несказанно, и совершенно обескураженный Бирон бросился, очертя голову, в заговор. К тому же и Анна по сию пору не могла забыть ему того, что Бирон при разбирательстве дела Долгоруких проявлял такое горячее участие к княгине Елизавете Петровне, и вот ввиду всего этого Анна Иоанновна порешила лишить своего сына, герцога Петра Курляндского, прав на престол и объявила только что родившегося в ту пору Ивана Антоновича своим наследником.

Бирона всё это приводило в бешенство, и с пеной у рта, встревоженный и исхудалый от тяжких волнений, строил он новые планы и, нужно сознаться, в этом отношении трудно было подыскать ему равного.

Одной из его главных забот было обеспечить положение своего незаконнорожденного сына, нужно было этого счастливца «пристроить», тем более уже потому, что августейшая, «maman» стала к нему за последнее время уж слишком хладнокровна. Находчивый курляндец сразу подметил, с которого конца нужно было начинать, и порешил поэтому женить его на княгине Елизавете Петровне, а что этот брак, которому однако не привелось состояться, ничего другого, кроме полного счастья, не обещал, можно уже было судить по тому одному, что счастливому жениху в ту пору было всего лишь пятнадцать лет, а опытная, горячо им любимая невеста находилась всего только на тридцать втором году! Но этот союз, важный сам по себе, казался старому ворону недостаточно веским в политическом отношении, и поэтому Бирон предпринял дальнейшие шаги и всеми силами пытался свести свою двенадцатилетнюю дочку с десятилетним Петром Гольштинским, единственным в живых находившимся внуком Петра Великого. Да, Бирон заботился о своих детях, и всё это, как он уверял, для блага родины, находившейся в руках лжеправителей, для блага дорогого его сердцу народа, лишенного по воле узурпаторов своих прав!

В октябре 1740 г. умерла царица Анна от ревматизма, как было объявлено верноподданным. Остерман опять окрасил свое лицо лимонным соком и забрался, охая и кряхтя, в постель и, разумеется, отсюда вел государственные дела, отдавал приказания и между прочим «назначил» и кому править «богатой», но лишенной порядка страной.

Его повелительная рука остановилась на наследнике Иване, двухмесячном ребенке, и пока самодержец всёроссийский не достигнет совершеннолетия, бразды правления имели находиться в руках регентства, регентом же имел счастье быть назначен никто иной, как заслуженный Бирон, герцог Курляндии.

Но в сущности всё это назначение имело лишь цель, под добрым предлогом, незаметно для верноподданных, провести путь к престолу. Это было лишь временной сделкой, благодаря которой как Бирон, так и брауншвейгец могли надеяться на лучшее для них грядущее, и всё дело было лишь в том, кто кого из этих политических Геркулесов осилит.

Бирон, самоуверенный как всегда, выступал гордо и смело, но увы, недолго длилось его регентство. В один прекрасный день, совершенно неожиданно для нашего высокого сановника, во дворец его ворвалась рота гренадер, подосланная славным победителем турок, генералом Минихом, вытащила своего повелительного правителя и высокую супругу из постели и после должных назиданий отправили герцогскую чету в Шлиссельбург, где и заточили их в крепости. Испуганная герцогиня выбросилась было в одном ночном одеянии из окна, но завязла в снегу и замерзла бы здесь несомненно, если б не подоспели к ней на помощь солдаты и не извлекли ее из её критического положения.

После недолгого предварительного заключения, без разбора и суда, Бироны были сосланы в Сибирь, и бразды правления были переданы по-прежнему всё еще влиятельными мужами, Минихом и Остерманом, матери царя-младенца, Анне Карловне, которая и была официально объявлена регентшей России.

Первое, чем эта мудрая правительница себя отрекомендовала, было возвращение к высочайшему двору саксонского посланника, графа Линара, с которым она поддерживала любовную связь и которого по настоянию предшественницы её, Анны Иоанновны, от двора отозвали. Но чтобы эта связь уже не больно мозолила глаза прозорливых верноподданных, Анна, как это практиковалось и до неё, помолвила Линара со своей гоф-дамой фон Менгден, крайне пошлой и тупой женщиной, которая тем не менее сумела поставить себя на такую высоту, что и регентша, со всей своей вышей властью, как марионетка, плясала по её желанию. Об Анне упомянем еще парою слов то, что о ней заповедано нам историками, не дрожавшими пред цензорами. Эта женщина, мегера в полном смысле слова, тупая, грубая, распущенная, хуже последней проститутки, целыми днями, немытая и нечесанная, валялась на турецком диване и исполняла обязанности регентши только лишь на бумаге, нередко в бессознательном состоянии подписывая документы самой первой важности.

Но Россия, видавшая всевозможные напасти, переносила безропотно и это тяжкое испытание, и многие считали даже, что «новый курс», говоря словами императора Вильгельма, куда сноснее прежнего, бироновского.

Разумеется и теперь во главе стояли те же титаны Остерман и Миних, отец же Ивана, шестого по порядку, брауншвейгец Антон-Ульрих, представлявший собой политический нуль, смотрел издалека на то, что происходило кругом, и молил Бога, чтобы всё это длилось как можно дольше, а о чём другом он не задумывался.

Дружно и довольно согласно работала эта удалая пара, загребая в свою казну всё, кто попадалось на пути, но вдруг и между ними произошел разлад. Кто сильнее? — было и тут вопросом, и России пришлось еще раз пережить политический кризис, сотый или тысячный по своему порядку.

Остерман приложил все старания на то, чтобы отнять у Миниха командование войсками, так как иначе угрожала ему опасность попасть туда же, где жила и здравствовала семья герцога Курляндии, — и вот наконец он этого добился: Миниха под благовидным предлогом перевели в другое ведомство, а командование войсками — в другие руки. Оскорбленный или вернее обессиленный таким образом Миних подал в отставку.