Чтение онлайн

– Вы обидите весь город, всю...
– начал Ментлевич.

– Ты что, отец ей?
– оборвал его майор.

– Мне сказать нечего, - проговорил доктор.
– Тяжело, что она уезжает, но меня радуют ее побуждения. Надо думать не только о своих интересах...

– Милый доктор, - возразил майор, - если бы каждый солдат думал о шкуре своего соседа, а то и неприятеля, нечего сказать, хороша была бы армия! Каждый должен думать о себе!

– Слышишь, Мадзя?
– сказала докторша, бросив на майора благодарный взгляд.

– В конце концов, - снова заговорил Ментлевич, - если панна Магдалена хочет возместить учителю потери, она может давать ему от каждой ученицы определенный процент...

– Как ты Эйзенману, чтобы он тебе не мешал, - прибавил майор.

– Послушайте, что я вам скажу, - взволнованным голосом начала докторша.
– Муж у меня такой, что я уже не решилась бы ограничивать свободу наших детей, если бы речь шла только о свободе. Но что ждет Мадзю в Варшаве? Она будет учительницей год, два, десять лет, а потом?.. Умрем мы, так детям, кроме старого дома и нескольких моргов земли, ничего не оставим. Что она тогда будет делать?

– То же самое ждет ее, если она останется здесь, - вставил доктор.

– Но тут у нее был бы небольшой пансион... свой собственный. Она так бережлива, что лет за пятнадцать могла бы кое-что отложить, - продолжала мать.
– Ты ведь сам решил, Феликс, что те пятнадцать рублей в месяц, которые она хочет платить нам за помещение и обеды, мы будем собирать ей на приданое...

– У Мадзи есть приданое, четыре тысячи рублей, - вмешался майор.

– Ну, что вы говорите, пан майор?
– возразила докторша.
– Мадзя получила от бабушки не четыре, а три тысячи, и сейчас от них не осталось и половины.

– А я вам говорю, сударыня, что Мадзя получит четыре тысячи. Не сейчас, а года через два, - отрезал майор.

В беседке воцарилась тишина. Но тут Ментлевич, самый сообразительный из всех присутствующих, наклонился и поцеловал майора в плечо.

– Ты что, Ментлевич, совсем уже ошалел?
– крикнул майор.

– Мадзя, поблагодари же пана майора, - сказал ксендз.

Мадзя стояла изумленная, ничего не понимая. Но докторша расплакалась.

– Никогда уже Мадзя не будет принадлежать мне!
– воскликнула она.
– В детстве у меня отняла ее бабушка, потом эта несчастная Ляттер, пусть бог ей простит, а теперь майор...

– И не думаю я ее отнимать, - отрубил майор, - и при жизни ни гроша ей не дам. Молода, пусть поработает. Но не болтайте, пожалуйста, что у девушки не обеспечено будущее!

– А что, если пригласить нашего учителя в пансион на работу? загорелся Ментлевич.
– Он мог бы учить девочек арифметике, географии.

– Я думала об этом, - ответила Мадзя, - но он освобождается только после четырех, а у нас в это время уже должны кончаться занятия.

Майор задумался.

– Сколько ты бы получала в месяц?
– спросил он у Мадзи.

– На нас двоих рублей шестьдесят.

– Стало быть, если разделить на троих, получится по двадцать рублей в месяц. Игра не стоит свеч!
– заключил майор.
– Ну, ксендз, давайте садиться за работу!

И он высыпал фигуры на шахматную доску.

– Так как же? Что же вы посоветуете?
– с жаром спрашивала докторша, хватая майора за плечо.
– Должна же я наконец знать, как ей поступить.

– Она лучше нас знает об этом, - ответил майор.

– Но я-то, я, мать, ничего не знаю.

Майор оперся одной рукой на шахматную доску, другой на спинку скамьи и, повернувшись всем корпусом к докторше, заговорил, пристукивая турой:

– Пансион мне сразу не понравился, потому что Мадзя для начальницы слишком молода. Да и платить ей будут мало, а там и вовсе перестанут, и девчонка за несколько лет разорится. Что же потом? Да все то же! Так пусть уж едет в Варшаву, раз хочет работать, за что я хвалю ее. Пусть на свет поглядит, не на этот иксиновский курятник. Там, может, и хорошего парня себе найдет. А через год-другой, как уйду я на вечный покой, получит четыре тысячи, а может, и побольше. С такими-то деньгами да с опытом, если захочет, может открыть пансион, только уж настоящий.

– Вот видите, мама, пан майор велит мне ехать в Варшаву, - сказала Мадзя.

– Обними же майора! Поблагодари его!
– подтолкнул ксендз Мадзю к майору.

– Ну-ну!
– сказал майор.
– Если я ее обнимаю, то делаю это без вашего позволения, ваше преподобие. А благодарить не за что, не заберу же я деньги в могилу.

– Не знаю, прилично ли мне принимать такой подарок, - заметила смущенная Мадзя.

Старик с трубкой в зубах сорвался со скамьи, сверкнул налившимися кровью глазами и, подбоченясь, начал изгибаться, как балерина, и пискливым голосом передразнивать Мадзю:

– Фи-фи-фи! Подарок не могу принять! И ты, сопливица, лезешь со своими замечаниями? Хочешь отблагодарить меня, - прибавил он помягче, - так, когда услышишь, что старухи меня обмыли, прочти на всякий случай молитву за мою душу. А вдруг и впрямь есть какая-нибудь душа?
– прошептал он.

– Ах, вот как?
– вскричал ксендз, с гневом отодвигая шахматную доску. Я с такими не играю, которые говорят, будто души нет...

– Я сказал: может, и есть!
– рявкнул майор, хлопнув кулаком по столу.

– Ну, тогда дело другое, - ответил успокоенный ксендз.
– Начинайте... Впрочем, нет, сегодня я начинаю.

Когда началась игра, панна Цецилия сделала знак Мадзе, и они тайком убежали в глубь сада.

– Боже!
– прошептала панна Цецилия, оглядываясь по сторонам и хватаясь руками за голову.
– Боже! Что со мной? В жизни не видала такого человека.

– Вы это о майоре?
– спросила Мадзя.

– Конечно! О ком же еще я могу говорить в эту минуту? Знаете что, прибавила вдруг панна Цецилия, - давайте будем говорить друг другу "ты".

– Ах, как это хорошо!
– ответила Мадзя.

Они поцеловались, и раскрасневшаяся панна Цецилия продолжала, сверкая глазами:

– Какой он хороший человек! Нет, он просто ангел! Впрочем, нет, с такой трубкой нельзя быть ангелом, но какой это благородный человек! Однако как при этом груб! Если бы он мне сказал так, как пану Ментлевичу... Боже!..

К барышням подошла докторша, а затем пан Ментлевич, который под тем предлогом, что у него болит горло, повязал себе красную шею носовым платком.