Чтение онлайн

Никто не сомневался, что если Иоася и не потеряла еще место, то неминуемо его потеряет, - в пансионе хорошо знали, как строга пани Ляттер. Поэтому все учительницы и пансионерки, не исключая и той самой Зоси, которая заперла дверь дортуара, жалели Иоанну.

Только панна Жаннета твердила, что все это сплетни и что пани Ляттер не уволит Иоасю, так как за нее очень энергично заступилась панна Говард.

После обеда Магдалена с бьющимся сердцем направилась в лазарет проведать Иоасю, которую, несмотря на все сочувствие к ней, никто не навещал. Она нашла Иоасю в постели, вид у девушки был жалкий; у постели сидела панна Говард, завидев Мадзю, она вскочила со стула.

– Не думайте, пожалуйста, - воскликнула она, - что я ухаживаю за больной! Это занятие для баб, а не для женщины, которая сознает свое человеческое достоинство.

– Какая вы хорошая!
– сказала Иоася, протягивая ей руку.

– Вовсе я не хорошая!
– вознегодовала панна Говард, поднимая белесые брови и худые плечи.
– Я пришла только отдать должное женщине, которая подняла бунт против тирании предрассудков. Мыслимое ли дело, что женщина не имеет права вернуться домой в два часа ночи, в то время как мужчины могут возвращаться хоть в пятом часу утра? Да будь я на месте пани Ляттер, я бы разогнала этих подлых лакеев, которые смеют делать замечания, и исключила бы из пансиона эту негодницу Зосю.

– Я на них не в претензии, - прервала ее Иоася.

– Зато я в претензии!
– воскликнула панна Говард.
– Вот пани Ляттер я уважаю за то, что она порвала наконец с предрассудками...

– Что же она сделала?
– спросила Мадзя.

– Не все, но для нее и это много: она признала, что панна Иоанна независимая женщина и имеет право приходить домой, когда ей вздумается. Впрочем, - прибавила панна Говард, - я сегодня заявила ей, что если она уволит Иоасю, я уйду из дома на всю ночь.

– Господи, что вы говорите?
– со смехом прервала ее Мадзя.

– Я выражаю самое святое свое убеждение. Да, я уйду на всю ночь, и пусть только какой-нибудь негодяй попробует меня задеть!

Лицо панны Говард, когда она выражала эти свои взгляды, побагровело, и даже волосы приобрели какой-то еще более неопределенный цвет.

Передохнув минутку, она обернулась к Мадзе и, крепко пожимая ей руку, сказала:

– Ну, оставляю вас у постели больной и выражаю свое удовлетворение по поводу того, что и вы отважились обнаружить свои взгляды. Через год, два, самое большее три, нас будут миллионы!

"Нас?
– подумала краснея Мадзя.
– Что же это она думает, что и я стану эмансипированной?"

После ухода панны Говард, которая в подтверждение своих самых святых убеждений так хлопнула дверью, что пол в комнате заходил ходуном, Мадзя присела у постели больной. Она заметила, что Иоася переменилась. Руки у нее повисли, на глазах видны были слезы.

– Что с тобой, Иоася?
– шепотом спросила Магдалена.

– Ничего, ничего! Я ни о чем не жалею. Но, если бы ты видела, как я путешествовала через двор! У меня не было пятачка, чтобы сунуть сторожу, и я слышала, как он ворчал, что если у кого нет денег, то ему нечего шататься по ночам. Во дворе я споткнулась, испортила все платье. А как поглядел на меня этот подхалим! Но только знаешь, это доставило мне удовольствие. Иногда мне как будто хочется все время падать в грязь, хочется, чтобы на меня показывали пальцами, да, да! Мне вспоминаются детские годы. Когда отец бил меня, я кусала себе пальцы, и это доставляло мне такое же удовольствие, как вчерашнее возвращение.

– Отец бил тебя? За что?

– Еще как! Но ничего он из меня не выбил, ничего, ничего...

– Ты очень возбуждена, Иоася. Где ты вчера была?

Панна Иоанна села на постели и, грозя сжатыми кулаками, зашептала:

– Раз навсегда прошу вас, не задавайте мне таких вопросов. Где была, с кем была, - это мое дело. Достаточно того, что я ни на кого не в претензии, ни на кого, слышишь? Не тот, так другой, все равно. Все дороги ведут в Рим.

Она повалилась на постель и, уткнувшись лицом в подушку, зарыдала. Стоя над нею, Мадзя не знала, что делать. Душу ее потрясали самые противоречивые чувства: изумление, гадливость и в то же время зависть.

– Может, тебе чего-нибудь надо?
– с неприязнью спросила она.

– Ничего мне не надо, только уходите, пожалуйста, и не подсылайте ко мне соглядатаев!
– ответила Иоася, не поднимая головы.

– До свидания.

Мадзя медленно вышла.

"К чему я говорю: до свидания, - думала она, - если не хочу ее видеть? В конце концов какое мне до всего этого дело? Я бы не пошла с мужчинами в ресторан и ни за какие сокровища не захотела бы оказаться в таком невероятном положении, значит, я не завидую ей. Но почему она совершила поступок, какого не совершил бы никто из нас? Разве она не такая же, как все мы, или она лучше нас?"

В коридоре Мадзя встретила хозяйку пансиона, панну Марту, высокую женщину в белом чепце; силы она была необычайной, но сутулилась и вечно кашляла.

– Ах, что у нас творится, панна Магдалена!
– сказала хозяйка, сложив жилистые руки и еще ниже, чем обыкновенно, понуря голову.
– Я живу здесь уже десять лет, и за все это время у нас не случалось ничего подобного. А бедная пани начальница...

– Что с нею?

– Как что? Уж она-то взаправду больна, краше в гроб кладут. Некрасивое это дело, и для пансиона нехорошо...

Она оглянулась, нет ли кого в коридоре, и, нагнувшись, тихо сказала на ухо Мадзе:

– Ах, эти дети, эти дети! Какое счастье, панна Мадзя, что у нас нет детей!

И торопливо ушла, размахивая большими руками.

"Дети?.. Что это она болтает о детях?.. Ведь Иоася не дочь пани Ляттер. Панна Марта, видно, спятила".

Вдруг ей вспомнилось, как в полдень пан Казимеж с пылающим лицом и разметавшимися кудрями говорил матери: "Ну, пусть рассудит нас панна Магдалена!" Как он был красив в эту минуту! Любопытно, по какому поводу взывал он к ней? Неужели Иоася с ним?..

Магдалена оцепенела. Не может быть, чтобы нынче ночью Иоася была в ресторане с паном Казимежем, нет! Он бы этого не сделал. Он - с Иоасей!..

Она не могла этому поверить, но при одной мысли об этом почувствовала, что ненавидит Иоасю.

Глава седьмая

Счастливица

В начале декабря, когда Иоася уже выздоровела и приступила к исполнению обязанностей классной дамы, а в пансионе утихли сплетни по поводу ее позднего возвращения, произошло событие, которое навело Магдалену на мысль, что Эленка Норская бессердечное существо.

Случилось это у Ады, когда они втроем занимались со стариком Дембицким математикой.

Надо сказать, что еще на первом занятии Мадзя с негодованием заметила, что Эленка кокетничает с паном Дембицким. Она носила платья, обнажавшие ее прелестные руки, показывала ножки, когда учитель объяснял что-нибудь у доски, а иногда бросала на старика такие взгляды, что Мадзе становилось стыдно за нее. Тем более, что пан Дембицкий сперва смущался, а потом не только перестал обращать внимание на кокетство Элены, но даже улыбался своей доброй и умной полуулыбкой, в которой сквозила ирония.