Чтение онлайн

– Вам вина налить?
– спрашивал Дембицкий.

– Пожалуйста, - отвечала Мадзя.

– А в какой бокал?

– Все равно.

Дембицкий наливал в самый большой, задумывался на минуту, а затем снова повторял свой вопрос:

– Вам вина налить?

В голове у Мадзи шумело, словно неслась полая вода, которая, уничтожив все кругом, швыряет в водоворот остатки когда-то прекрасных и полезных вещей, обращенных сейчас в обломки. Что же пронеслось на бушующих волнах души Мадзи? Пан Стефан с Эленой, весь спиритический сеанс и портреты родителей Сольских, вечность и загробная жизнь, разодранные на миллионы клеток и мозговых волокон, растертые в бесформенную массу из жиров, фосфора и даже железа в виде ржавых листов, гвоздей и петель, которые она видела когда-то на Поцеёве.

А со дна этого хаоса упорно всплывали слова: наслаждайся жизнью, ведь придет долгий сон! наслаждайся жизнью, ведь придет долгий сон!..

Итак, Мадзя ела дичь, рыбу, цыплят и пила разные сорта вин из одного большого бокала. Что ей покойница пани Ляттер! Ведь она уже спит, обратившись в жиры, фосфор и железо. Что убеленный сединами ксендз, который когда-то склонялся над нею с облаткой и говорил: "Господи, недостоин я святых твоих тайн..." Что майор и даже отец, раз они рано или поздно обратятся в жиры, фосфор и железный лом!..

Подали кофе.

– Вам не налить ликера?
– спросил Дембицкий.

– Пожалуйста.

– А в какой бокал?

В эту минуту Мадзя почувствовала, что у нее перехватило дыхание. Ей показалось, что она умирает. Она поднялась из-за стола, пошатываясь, прошла в дальние комнаты, повалилась на диванчик, закрытый олеандрами, и разразилась слезами.

Обеспокоенная Ада вышла вслед за нею; ужин уже кончился, поэтому Сольский попросил извинения у Элены и тоже бросился за сестрой. Он столкнулся с Адой на пороге комнаты, куда она не дала ему войти.

– Вот видишь, Стефек, - прошептала она, погрозив брату пальцем, - я тебя предупреждала!

Сольский заглянул в глубь комнаты. Ему почудилось, что между трепещущими олеандрами слышится тихий плач. Он отстранил сестру, бросился к диванчику и, схватив за руку плачущую Мадзю, сказал:

– Так это я виноват?

Мадзя подняла на него удивленные глаза.

– Вы?
– переспросила она.
– Вы слишком благородны для того, чтобы кто-то плакал по вашей вине.

А затем, придя в себя, торопливо прибавила:

– Это пустяки! Я столько слышала и видела сегодня необыкновенного, что совсем расстроилась. Как ребенок!
– прибавила она со смехом.

Ада пристально смотрела на брата; тот стоял около Мадзи, охваченный волнением, и вид у него был такой, точно он отважится сейчас на решительный шаг. Он уже хотел что-то сказать, но тут показался пан Казимеж и весело спросил у Мадзи:

– Что это, вы хотите упасть в обморок?

– Ах нет! Я только расстроилась! На меня свалилось слишком много впечатлений, - покраснела Мадзя и опустила глаза.

– Наш сегодняшний разговор вы, быть может, тоже относите к этим впечатлениям?
– с победоносным видом спросил пан Казимеж.

– В известной мере, да...

Сольский вышел с Адой в соседнюю комнату и сердито спросил:

– Любопытно, о чем это они разговаривали?

– Ты не поверишь: о бессмертии души, - ответила Ада.
– Пан Казимеж доказывал, что душа не существует.

– Бессмертие души!
– повторил Сольский.
– Если бы это было название нового балета или преферанса, я бы поверил, что пан Норский интересуется бессмертием души.

– Надо всегда верить Мадзе, - сказала Ада, - она говорит правду.

– Посмотрим, посмотрим!..

– Однако у тебя только что был такой вид, точно ты хочешь предложить ей руку и сердце.

– Я бы, может, и предложил, но либо слишком рано, либо слишком поздно...

– Вот видишь!
– подхватила Ада.
– Я этого у тебя всегда боялась. Ты всегда готов стремительно действовать и так же стремительно отступать...

Вошла панна Элена и упрекнула Сольского, что он надолго ее оставил. Пан Стефан холодно извинился. Куда больше, чем панна Элена, занимала его мысль о том, что он хотел пробудить ревность у Мадзи, а сам пал жертвой ревности, да еще к кому, к пану Казимежу!

Было около двух часов ночи, гости начали разъезжаться по домам.

По дороге домой Мадзя снова закружилась в хаосе бессмертия, небытия, жиров, железа и фосфора. Ада прислушивалась к разговору, который вели брат и Дембицкий.

– Что вы скажете обо всем этом?
– спрашивал у Дембицкого пан Стефан.

– Такие узлы, - ответил старик, - развязывал, кажется, Сляде, американский спирит, он утверждал, что делает это в четвертом измерении.

– Возможно ли это?

– Думаю, что для человека четвертое измерение так же доступно, как для устрицы отправка и прием телеграмм.

– А эскиз портрета матери?

– Да ведь пани Арнольд видела у вас в доме портреты ваших родителей. В обычном состоянии она может не помнить их, но бывает такое нервное возбуждение, когда человек в мельчайших подробностях воссоздает предметы мало ему известные или совсем забытые.

– А быстрота, с какой был сделан эскиз?
– настаивал Сольский.

– В состоянии такого возбуждения все движения, быть может, тоже становятся быстрей. Да разве я в конце концов знаю?
– ответил Дембицкий.

"Говорите, что хотите, - промелькнуло в голове у Мадзи, - а уж я-то знаю! Портрет покойницы пани Арнольд срисовала и вовсе не на той бумаге, которую ей положили на стол".

В эту минуту она была во власти полного скептицизма, точней уверовала в новоиспеченный догмат, что дух человеческий является продуктом жиров, фосфора и железа...

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Богач, который искал работы

Странные порядки царили в доме Сольских, когда Стефан был маленьким. По временам во всех комнатах главного корпуса и крыльев особняка распахивались настежь двери, и гость с удивлением слышал отдаленный, но быстро приближающийся топот; вскоре перед ним появлялся запыхавшийся мальчуган, который, как жеребенок, проносился по гостиной. Минуту спустя топот слышался вновь, но уже с противоположной стороны. В открытую дверь опять вбегал тот же мальчуган; не обращая внимания на присутствие постороннего, он мчался дальше и исчезал за другой дверью; топот постепенно стихал, а затем доносился с той же стороны, что и в первый раз, и все повторялось сызнова.

Тогда у гостя просил извинения кто-нибудь из родителей, чаще всего мать.

– Вы уж простите, - краснея и опуская глаза, говорила она, - но доктора посоветовали нашему Стефеку побольше двигаться. В город посылать его мы не можем, вот и приходится...

Из-за этого дом Сольских прослыл беспокойным, а маленький Стефек необузданным ребенком, сущим наказанием господним для родителей. На самом же деле у Стефека была только одна болезнь - избыток сил, и так как ему не разрешали играть в простые детские игры, он выдумывал самые необычные.