Чтение онлайн

– Меня? Ах, вот как!
– воскликнула Мадзя.
– Да, вспоминаю... Когда мы еще жили у пани Ляттер, приехал как-то брат Ады и обратил внимание на Элену Норскую. Ада мне тогда призналась, что ревнует его к Элене. "Если мой брат, - сказала Ада, - влюбится в Элену, он перестанет любить меня".

– Да, да!
– подтвердила панна Цецилия.
– Наверно, так оно и есть. Ну конечно же!

После обеда панна Цецилия сходила в город, а потом уже до самого вечера не расставалась с Мадзей.

В девять часов Мадзя поехала с подругой на вокзал, где они со слезами распрощались, обещая как можно чаще писать друг другу.

– Никак не могу примириться с мыслью, - сказала Мадзя, - что ты добровольно заточаешь себя в монастырь, в тюрьму...

– Просто ты еще не знаешь, как утомительна мирская жизнь, и тебе непонятно, сколько утешения в чувстве, что приближаешься к вечности.

– О, если бы эта вечность существовала!
– прошептала Мадзя.

– Ты не веришь?
– изумилась панна Цецилия.
– И все же она существует.

Кондуктора торопили пассажиров и со стуком захлопывали двери вагонов.

– Прощай, Цеся!

Панна Цецилия, высунувшись из окна, повторила:

– Существует, Мадзя, верь!

Звонок, свисток - и... поезд тронулся.

– Прощай, Цеся!
– еще раз крикнула Мадзя.

– Существует! Существует!
– отвечал ей нежный голос, заглушаемый стуком колес.

– "Да-да! Существуют только фосфор, жиры, железо и - небытие!
– думала Мадзя.
– Но не все ли равно, что будет там! Хоть бы изведать счастье в этой жизни!"

На следующий день, в ту самую минуту, когда Мадзя подумала, что бы это могло приключиться с паном Казимежем, явился он сам. Ровно в шесть вечера постучался в дверь и, робко поздоровавшись, преподнес Мадзе розу, на этот раз алую.

Мадзя покраснела, только теперь заметив, что на столике еще стоит первая роза, уже увядшая. Та была бело-розовая. Осмелься кто другой дарить Мадзе розы такого символического цвета, она бы, пожалуй, порвала с ним. Но пану Казимежу Мадзя вполне доверяла.

"Что-то дальше будет?" - с любопытством подумала она, смеясь в душе.

Мадзя была убеждена, что это какая-то невинная и поэтическая игра. Разве не заменила она пану Казимежу сестру и мать? Ей казалось, что об этом ее решении заменить ему сестру и мать должен знать весь мир и, в первую очередь, он сам.

– А я думала, вы уехали из Варшавы, - сказала Мадзя.

У пана Казимежа чуть дрогнули губы: значит, о нем здесь думали!

– Нет, - возразил он, - вы предполагали другое: что я бросил банк.

Мадзя с изумлением взглянула на него.

– Откуда вы знаете?

– В некоторых случаях жизни в нас пробуждается дар ясновидения, ответил пан Казимеж, глядя в сторону.
– Но успокойтесь, я не бросил банк. Мне открылась там новая область для наблюдений, новый мир! И порой мне кажется, что судьба лишь для видимости сделала меня конторщиком, как Фурье торговым агентом, а в действительности направила меня как раз на тот путь, который всегда был моим призванием.

Мадзя слушала его с увлечением. Это был уже не просто мужчина, который интересовал ее, это был гений, пробужденный, увы, не ею.

Из ее груди вырвался затаенный вздох; пан Казимеж, продолжая говорить, придвинулся к Мадзе так близко, что касался ее платья.

– Поступив на работу в банк, я очутился, как сказали бы поэты, у самого источника земных горестей, в лаборатории, где выращиваются микробы болезней современного общества. Представьте себе, что благодаря связям с заграницей и телеграфу мой принципал узнает о понижении или повышении ценных бумаг на десять - двадцать часов раньше, чем прочие смертные. Это дает ему возможность одни бумаги с выгодой покупать, а другие - с выгодой, или по крайней мере без убытка, продавать всяким беднякам или простакам, не получающим телеграмм из-за границы. К тому же в другой конторе моего принципала, как рой мух в мясном ряду, кишмя кишат ростовщики, скупщики зерна, леса, водки, сахара, а также множество неопределенных личностей, среди которых можно увидеть и пана Згерского. Все эти люди как будто бы действуют самостоятельно, на свой страх и риск, а на деле они всего лишь агенты нашего банка. По нашей указке они покупают и продают зерно, шерсть, дома, участки, наследственные капиталы - все, что угодно. Меня ничуть не удивило бы, если бы в нашей конторе торговали женщинами для турецких гаремов или рабами для южно-американских плантаторов. Все, что можно купить, продать, нанять или дать взаймы, должно здесь приносить барыши, и немалые.

При этих словах пан Казимеж осторожно взял руку Мадзи, с изумлением слушавшей его рассказ.

– Этот банкир, должно быть, способный человек, - заметила девушка. Вот он и извлекает выгоду из своих незаурядных способностей.

– О нет, панна Магдалена, ему вовсе не надо быть способным. Он наживается на том, что в его банке собираются глупцы, чьи карманы опустошают негодяи. Банк этот похож на лес, куда заманивают дичь и свистом зазывают гончих, а потом дают знак охотникам. Охотники бьют зайцев и глухарей, собакам достаются объедки, а мой принципал собирает пошлину - с дичи за лес, с охотников за право охотиться, да еще кое-что урвет от объедков, брошенных гончим. Это и называется ворочать большими делами. И с этого начну свою деятельность я, - с жаром прибавил он, - как реформатор общества.

Мадзя смотрела на него с восхищением, не смея высвободить руку, которую пан Казимеж сжимал все нежней.

– В нашем банке, - продолжал он, - мое внимание привлекла еще одна социальная проблема. В самых дальних комнатушках у нас работают несколько женщин. Они что-то клеят, пишут, отправляют, считают... Впрочем, я не знаю толком, что они делают. И вот любопытный факт. Наши сотрудницы, как рассказали мне старшие чиновники, раньше всех приходят в контору и позже всех уходят, трудятся, как муравьи, аккуратны, безропотны - словом, образцовые служащие. А получают куда меньше, чем мужчины, служившие прежде на их должности; вместо тридцати рублей им платят пятнадцать, вместо сорока - двадцать.

– Какая несправедливость!
– воскликнула Мадзя.

– Когда-нибудь я поставлю перед обществом и этот вопрос, покажу всем, как эксплуатируют, обижают и обкрадывают женщин...

– И до сих пор никто не обратил на это внимания?
– возмутилась Мадзя.

Пан Казимеж замялся и скромно опустил глаза.

– Гм, в Европе уже поговаривают о банковских махинациях, да и об эксплуатации женщин...

– Ну конечно, это Милль писал о порабощении женщин, - вставила Мадзя.

– Но у нас никому и в голову не приходит...

– Да, пожалуй! Панна Говард часто говорит об этом. Вам непременно надо поближе познакомиться с ней. Она как раз занимается вопросом о несправедливом отношении к женщинам.

Вместо ответа пан Казимеж осторожно коснулся коленом платья Мадзи, но платье, а вместе с ним и рука тут же отодвинулись.

Это не обескуражило пана Казимежа; он знал, что в таких случаях грубым насилием можно все испортить, а деликатной настойчивостью - всего добиться. Женщина подобна морскому берегу: вода размывает его пядь за пядью, мягко касаясь и отступая с тем, чтобы снова вернуться.