Чтение онлайн

Она и... Иоанна! Вот до чего докатилась она за эти два года!

Мадзя погасила лампу и закрыла глаза. Перед ней снова предстал сад с цветами и распятием - и, словно продолжение этого видения, каморка умирающей Стеллы. Мадзе казалось, что та неизвестная, чьи стоны доносились до ее ушей, это Иоанна, и что через год-два... "Не забывайте нас, барышня, - явственно услышала она голос пани Туркавец.
– После Михайлова дня я уже буду жить не здесь, а вон там!"

Отец, брат, Ада, Сольский - все перемешалось в сознании Мадзи.

"Что я наделала! Что я наделала!"

Она зажала рот платком, чтобы не закричать, и, зарывшись лицом в подушку, зарыдала, зарыдала так, как когда-то в лазарете пансиона рыдала панна Иоанна.

Весь следующий день Мадзя ничего не ела и не выходила из дому. Во второй половине дня она позанималась с племянницей Дембицкого и выпила, по совету хозяйки, два стакана чаю с лимоном.

– Панна Магдалена, видно, простыла во время прогулки, - сказала пани Бураковская брату, когда тот вечером вернулся домой.

– Добро бы только простыла, - возразил пан Пастернакевич.
– Знаешь, с кем она приехала? С Норским!

– Кто тебе сказал?

– Дворник. Он узнал Норского, когда тот высунулся из пролетки.

– Ну и что за беда, - успокоительно заметила пани Бураковская.
– Ведь панна Норская была с визитом у Магдалены. Да и кому отвозить женщину в дождь, если не мужчине? Ты сам не раз оказывал дамам эту услугу.

– То я, а то Норский. Он повеса и вертопрах, от живых людей наследства получает. Если он мог отнять несколько тысяч у парализованного Мельницкого, станет он церемониться с невинностью панны Бжеской!

Так рассуждал пан Пастернакевич, а сестра внимательно его слушала.

На второй день Мадзя отправилась в город. Она задержалась у своих учениц на час дольше обычного и в три часа пополудни через боковые ворота вошла со Шпитальной улицы в приют Младенца Иисуса.

Во дворе Мадзя заметила двух мужчин в тиковых халатах и ситцевых колпаках, как у поваров. Один из них, с забинтованным лицом, указал на Мадзю другому, у которого рука была на перевязи; увидев хорошенькую девушку, тот засмеялся. Мадзя опешила, она подумала, что это сумасшедшие, и кинулась в первую попавшуюся дверь; к счастью, в сенях она встретила монахиню.

– Сироты помещаются в другом крыле, - сказала монахиня, выслушав Мадзю.
– Я провожу вас к сестре Марии.

Они быстро поднялись на второй этаж и пошли по коридору, длина которого просто поразила Мадзю. Вдоль коридора тянулся ряд закрытых дверей с номерами; Мадзя догадалась, что за этими дверями находятся больные. В воздухе стоял запах карболки, было очень тихо. Навстречу им сперва попался служитель с ведром, потом больной в тиковом халате и поварском колпаке и доктор, в грубом переднике, как у мясника.

Мадзю охватило беспокойство; ей хотелось заглянуть за эти нумерованные двери.

"Где же здесь больные?" - подумала она.

И тут она увидела слева большое окно, а за окном, где-то внизу, огромную палату с двумя рядами коек, среди которых не было ни одной свободной. Между койками сновали две служительницы и монахиня.

– Что это, скажите, пожалуйста?
– спросила Мадзя у своей провожатой.

– Палата для горячечных, - ответила монахиня, торопливо шагая вперед.

– И сколько там больных?

– Шестьдесят коек.

"Шестьдесят!
– подумала Мадзя.
– Неужели в Варшаве столько больных! А еще в других палатах..."

Они свернули налево, запах карболки преследовал их и здесь. Через минуту Мадзя услышала какой-то странный крик, точно пищала механическая игрушка. За ним другой, третий... Навстречу им вышла из комнаты монахиня, и провожатая Мадзи передала ей записку.

– Ах, это вы!
– сказала сестра Мария и назвалась.
– Мать Аполлония еще вчера спрашивала у меня о девочке Магдалене с крестиком из золотой проволоки, она попала к нам месяц назад. Есть у нас такая девочка.

– Могу я ее видеть?
– прошептала Мадзя.

– Пожалуйста, - сказала сестра Мария, открывая другую дверь.

На пороге Мадзя остановилась в нерешительности, но все же вошла. Она увидела большую комнату с открытыми окнами, выходящими в сад. Здесь было светло, даже солнечно, хотя и тесновато из-за множества кроватей и кроваток. Семь-восемь женщин с увядшими лицами сидели или прохаживались по комнате. Они кормили детей, оправляли их постельки, разговаривали. Одна из кормилиц держала на руках двух младенцев.

– Неужели она двоих кормит?
– удивилась Мадзя.

– Бывает, что и троих, - ответила монахиня.

Некоторые младенцы пищали, и голоски у них были, как у кукол; один, сидевший на руках у кормилицы, поразил Мадзю необыкновенно осмысленным взглядом. Ребенку еще и года не было, а он, казалось, вот-вот заговорит, о чем-то спросит. Все дети были очень худенькие.

– Вот девочка, - сказала монахиня, указывая на кроватку, где лежало крохотное существо со сморщенной синеватой кожицей и ножками, не толще пальца взрослого человека.

– Боже мой, какая худенькая!
– воскликнула Мадзя.
– Разве она больна?

– Совсем плоха. Дня два протянет, не больше, - ответила монахиня.

– Так надо же ее лечить! У меня есть деньги для этой девочки, дрожащим голосом сказала Мадзя.

Монахиня пожала плечами.

– Мы делаем все, что можем. Этой крошке даже отдельную кормилицу дали, но...

– Может быть, она в чем-нибудь нуждается?
– настаивала Мадзя.

– У нее есть все, что мы можем ей дать. Нет у нее только матери да сил, но вернуть их один господь властен.

– Значит, ничего нельзя сделать? Ничего?
– повторяла огорченная Мадзя, не решаясь прикоснуться к несчастному ребенку.

Монахиня молчала.

Попрощавшись с сестрой Марией, Мадзя чуть не бегом бросилась вон из больницы. Запах карболки душил ее, сердце разрывалось от одного вида этих сироток, от звука их голосов, в которых не было ничего человеческого.

На Варецкой площади она взяла извозчика и поехала к пани Туркавец. Хозяйка родовспомогательного заведения, как и в первый раз, стояла на лестничной площадке и беседовала с прачкой. Увидев Мадзю, пани Туркавец прервала разговор и крикнула ей: