Чтение онлайн

Стрелка английских часов медленно приближается к пяти, напоминая пани Ляттер, что наступает время вечернего приема. Она напоминает пани Ляттер и о том, сколько тысяч посетителей прошло уже через этот кабинет; все они чего-то требовали, о чем-то просили, спрашивали. Всем приходилось отвечать, давать советы, объяснения - и что же? Что осталось от всех этих тысяч советов, которые она дала другим? Ничего. Сегодня все возрастающий дефицит, а завтра, быть может, банкротство.

– Нет, я не сдамся!
– прошептала пани Ляттер, хватаясь руками за голову.
– Я не сдамся... Я не отдам моих детей, я ничего не отдам! Это неправда, что бывают безвыходные положения... Если в Варшаве слишком много пансионов, закроется не мой, а слабые.

Острый слух пани Ляттер уловил шорох в приемной. Вместо того чтобы позвонить, кто-то дважды нажал на ручку двери; лакей отворил, кто-то, вполголоса переговариваясь с ним, медленно стал раздеваться.

Пани Ляттер сделала гримасу, догадавшись по всему, что посетитель явился к ней по своему делу.

В дверях показались седые бакенбарды лакея.

– Там пан учитель, - шепотом сказал лакей.

Через минуту в кабинет вошел полный, среднего роста мужчина в черном сюртуке. Лицо у него было бледное, спокойный взгляд выражал добродушие, клочок волос на лысине, зачесанный к левому виску, темной прядью тянулся надо лбом. Посетитель ступал медленно, на ходу высоко поднимая колени; большой палец левой руки он заложил за лацкан сюртука; все, казалось, свидетельствовало о том, что этот тихий человек не отличается энергией.

Пани Ляттер стояла, скрестив на груди руки и вперив пылающий взгляд в его стеклянные глаза; но посетитель был настолько невозмутим, что не смешался под ее взглядом.

– Я, собственно...
– заговорил он.

В эту минуту стенные часы в приемной, английские в гостиной и часики где-то в дальних комнатах на разные лады пробили пять часов.

Посетитель оборвал речь, словно не желая мешать часам, а когда они смолкли, снова начал:

– Я, собственно...

– Я все решила, - прервала его пани Ляттер.
– У вас будет не шесть, а двенадцать уроков в неделю...

– Я чрезвычайно...

– Шесть уроков географии и шесть естествознания.

– Я чрезвычайно...
– повторил посетитель, кивая головой и все еще держа за лацканом большой палец левой руки, что начало раздражать пани Ляттер.

– Это даст вам, - снова прервала его пани Ляттер, - сорок восемь рублей в месяц.

Посетитель умолк и быстро забарабанил пальцами по лацкану. Затем он устремил кроткий взгляд на нервное лицо пани Ляттер и произнес:

– Разве не по десять злотых за час?

– По рублю, - ответила начальница.

Раздался сильный звонок, кто-то с шумом вошел в приемную.

– Мой предшественник получал, кажется, по два рубля за час?

– Сейчас мы не в состоянии платить за эти предметы больше чем по рублю... В конце концов у нас три кандидата, - глядя на дверь, сказала пани Ляттер.

– Что ж, я согласен, - проговорил посетитель с прежним спокойствием. Но, быть может, тогда моя племянница...

– Если позволите, мы поговорим об этом завтра, - прервала его с поклоном начальница.

Посетитель, не выказав удивления, постоял минуту, собираясь с мыслями, затем кивнул головой и направился к двери. Уходя, он по-прежнему высоко поднимал колени и держал палец за лацканом сюртука.

"Совершенный тюфяк!" - подумала пани Ляттер.

Лакей отворил дверь, и в кабинет вкатилась низенькая, толстая и румяная дама в шелковом платье орехового цвета. Казалось, шелест ее пышного платья наполнил всю комнату и догорающий дневной свет прянул от блеска ее цепочек, колец, браслетов и множества украшений, сверкавших в прическе.

Поздоровавшись с посетительницей, пани Ляттер подвела ее к кожаному дивану, и дама присела так, будто вовсе и не садилась, а только стала еще меньше ростом и еще больше распустила хвост своего пышного платья. Когда служитель зажег два газовых рожка, впечатление было такое, что дама с трудом удерживает в пухлых ручках целое море шелка, которое может залить весь кабинет.

– Я отвела дочек наверх, - заговорила дама, - и хочу попросить вас разрешить им завтра еще раз проститься со мной.

– Вы завтра уезжаете?

– Да, вечером, - со вздохом сказала дама.
– Десять миль по железной дороге да три мили на лошадях. Единственной радостью в этом путешествии будет для меня то, что мои девочки остаются на вашем попечении. Ах, какая благовоспитанная особа панна Говард, ах, какой пансион!

Пани Ляттер в знак благодарности склонила голову.

– Такой лестницы я не видала ни в одном пансионе, - продолжала дама, отдавая поклон с грацией, как нельзя более отвечавшей непомерной пышности ее орехового платья.
– И дом прекрасный, вот только у меня просьба к вам, прибавила она с милой улыбкой.
– Мой брат подарил девочкам очень красивые пологи к кроваткам, - они сделаны на его собственной фабрике. Нельзя ли повесить их у кроваток? Я сама этим займусь...

– Я бы ничего не имела против, - сказала пани Ляттер, - но доктор не разрешит. Он говорит, что пологи в дортуарах задерживают движение воздуха.

– У вас девочек лечит доктор Заранский?
– прервала ее дама.
– Я его знаю, два года назад он четыре раза приезжал к нам из Варшавы, - десять миль по железной дороге да три мили на лошадях, - когда у моего мужа было, простите, плохо с мочевым пузырем. Я доктора Заранского прекрасно знаю каждый его визит обходился нам в сто двадцать рублей! Может, для моих детей он сделал бы исключение?

– Сомневаюсь, - ответила пани Ляттер, - в прошлом году он не разрешил повесить полог у кровати племянницы графа Киселя, которая спит в одной спальне с вашими девочками.

– Ну, если так!
– вздохнула дама, вытирая лицо кружевным платочком.

Наступила пауза; казалось, обе дамы хотят что-то сказать, но не могут найти нужных слов. Дама в ореховом платье уставилась на пани Ляттер, а та старалась изобразить на своем лице учтивую холодность. Глаза дамы говорили: "Ну, скажи ты первая, тогда я буду смелей!" А каменное лицо пани Ляттер отвечало: "Нет, ты бросайся в атаку, а уж я тогда с тобой разделаюсь!"

В этой борьбе между нетерпением и хладнокровием отступила дама в шелках.

– У меня к вам еще одна просьба, - заговорила она.
– Моим девочкам надо развивать таланты...

– Я слушаю вас.

– Одна могла бы учиться, ну, скажем, играть на цитре. Мой муж очень любит этот инструмент, у него даже есть своя цитра; будучи на практике в Вене, он состоял в клубе цитристов. Другая могла бы учиться рисовать, ну хотя бы пастелью. Так приятно смотреть, когда барышни рисуют пастелью! В прошлом году я была в Карлсбаде, так там все молодые англичанки, когда им не удавалось составить партию в крокет, раскладывали свои альбомы и рисовали пастелью. Это очень украшает молодую девушку!