Чтение онлайн

– Чего же вы в конце концов хотите?

– Я хочу сделать женщину самостоятельной, хочу воспитать ее для борьбы с жизнью, хочу, наконец, свергнуть с нее бремя зависимости от мужчин, которых я презираю!
– говорила учительница, и ее белесые глаза пылали холодным огнем.
– Если же вы полагаете, что я у вас лишняя, что ж, я с нового года могу уйти. Вам мои взгляды приносят вред или просто вас раздражают, а меня мучит эта необходимость считаться с каждым словом, бороться с рутиной, с самой собою.

Панна Говард церемонно поклонилась и вышла, шире, чем обычно, вытягивая шаг.

– Истеричка!
– прошептала пани Ляттер, снова сжимая руками лоб.

"Хочет ввести обучение бухгалтерии, ремеслам, в то время как родители желают, чтобы дочки рисовали пастелью и поскорее выходили замуж! И я ради подобных опытов должна жертвовать своими детьми?" - думала пани Ляттер.

Из дальних комнат через отворенную дверь до слуха ее долетел разговор.

– Так вот, держу пари, - говорил звучный мужской голос, - что не позже чем через месяц вы сами захотите, чтобы я целовал вам руку! Эля, будь свидетелем! Все зависит от опыта.

– А на что вы держите пари?
– вмешался женский голос.

– Я не буду держать пари, - возразил другой женский голос.
– Не потому, что боюсь проиграть, а потому, что не хочу выиграть.

– Так отвечают женщины нашей эпохи!
– со смехом отозвался первый женский голос.

– Ах, какое ребячество!
– воскликнул мужчина.
– Это вовсе не новая эпоха, а старое, как мир, женское жеманство.

В кабинет вошла очень красивая пара: дочь и сын пани Ляттер. Оба блондины, оба черноглазые и чернобровые, оба похожие друг на друга. Только в ней соединились все прелести женщины, а в нем - здоровье и сила.

Пани Ляттер с восхищением смотрела на них.

– Что это за пари?
– спросила она, целуя дочь.

– Да это с Мадзей, - ответила панна Элена.
– Казик хочет целовать ей руки, а она не позволяет...

– Обычная увертюра. Добрый вечер, мамочка!
– поздоровался сын.

– Я столько раз просила тебя, Казик...

– Знаю, знаю, мамочка, но это я в приступе отчаяния...

– За неделю до первого числа?

– Именно потому, что еще целая неделя!
– вздохнул сын.

– У тебя в самом деле уже нет денег?
– спросила пани Ляттер.

– Это слишком серьезное дело, чтобы можно было шутить...

– Ах, Казик, Казик! Сколько тебе надо?
– спросила пани Ляттер, выдвигая ящик, в котором лежали деньги.

– Вы знаете, мамочка, что никакому цвету в отдельности я не отдаю предпочтения, а люблю белый в сочетании с красным и синим. Это из любви к Французской республике.{24}

– Пожалуйста, не шути. Пяти рублей хватит?

– Пять рублей, мама, на целую неделю?
– проговорил сын, целуя матери руку и с нежностью поглаживая себя этой рукой по лицу.
– Вы же назначили мне сто рублей в месяц, стало быть, на неделю...

– О Казик, Казик!
– прошептала мать, считая деньги.

– Казик, - обратилась к брату панна Элена, - постарайся, пожалуйста, чтобы поскорее ввели эмансипацию женщин. Может, тогда на долю твоей несчастной сестры перепадет хоть четвертая часть тех денег, которые ты получаешь.

Пани Ляттер посмотрела на нее с укоризной.

– Надеюсь, ты так не думаешь, - промолвила она.
– Разве я кому-нибудь из вас оказываю предпочтение? Разве я тебя меньше люблю, чем его?

– Господи, да разве я это говорю?
– ответила девушка, накидывая на плечи белый платок.
– И все-таки панна Говард права, когда утверждает, что мы, девушки, по сравнению с молодыми людьми обижены. Вот, например, Казик, не кончил одного университета, а уже едет за границу учиться в другой, смотришь, годика четыре там и просидит; а мне, чтобы съездить за границу, надо заболеть чахоткой. Так было в детстве, так будет в замужестве, так будет до самой смерти.

Пани Ляттер смотрела на нее сверкающими глазами.

– Стало быть, панна Говард и тебя обращает в свою веру и тебе преподает подобные взгляды?

– Да не слушайте вы ее, мама, - произнес пан Казимеж, который расхаживал по кабинету, держа руки в карманах.
– Панна Говард вовсе не подговаривает ее ехать за границу, она сама хочет ехать. Напротив, панна Говард толкует ей, что женщины должны зарабатывать себе на жизнь, как мужчины.

– А если мужчины ничего не делают, и вдобавок им не хватает ста рублей в месяц?

– Эленка!
– укоризненно сказала мать.

– Мама, не придавайте значения ее словам!
– заметил, улыбаясь, сын. Не дальше, как полчаса назад, она распиналась, что мужчина должен учиться дольше, чем женщина, как дуб должен расти дольше, чем роза.

– Я потому говорила, что ты мне постоянно твердишь об этом, а думаю я совсем иначе.

– Извини, я женщин сравниваю не с розами, а с картошкой.

– Нет, вы только посмотрите, мама, каких он набрался манер в своей компании! Однако шестой час, я должна идти к Аде. Ну, будь здоров, мой могучий дуб, - сказала панна Элена, обняв голову брата и целуя его в лоб. Ты так долго уже учишься и тебе столько еще предстоит учиться, что, наверно, ты гораздо умнее меня. Может, потому я не всегда тебя понимаю... Пока до свидания, мамочка, - прибавила она, - через час мы придем сюда с Адой. Не пригласите ли вы нас на чай?

Она со смехом вышла.

Пан Казимеж расхаживал по кабинету, держа руки в карманах и опустив голову на грудь.

– После таких разговоров, - сказал он, - меня всегда мучит совесть. Может, мне и в самом деле уже нельзя учиться, а надо зарабатывать на жизнь? Может, я в тягость вам, мама?

– Что это пришло тебе в голову, Казик? Ведь я живу только твоими надеждами, твоим будущим.

– Даю вам, мама, честное слово, я бы предпочел кусок черствого хлеба, только бы не быть вам в тягость! Я понимаю, что трачу и буду тратить уйму денег, но я делаю это для того, чтобы завязать связи. Сколько раз я сгорал со стыда оттого, что провожу время в обществе этих кутил, этих молодых прожигателей жизни, для которых не существует великая идея! Но я вынужден это делать! Я буду счастлив только тогда, когда, как представитель масс, брошу им в лицо...

В дверь постучали, и в кабинет вошла красивая шатенка с большими выразительными глазами. Она вспыхнула, как небо на утренней заре, и тихим голосом сказала:

– Пани Ляттер, родные опять надоедают мне, просят навестить их.

Она еще больше зарумянилась.

– Но ведь сегодня твое дежурство, Иоася, - заметила пани Ляттер.

– Знаю, и это очень меня беспокоит. Но панна Говард обещала заменить меня.

Пан Казимеж смотрел в окно.

– Долго еще пробудут здесь твои родные?
– хмуро спросила пани Ляттер.

– Несколько дней, но я за все дни отработаю. Всю зиму никуда не буду ходить.

– Ну-ну, ступай, дитя мое, если уж так тебе хочется.

Когда пан Казимеж повернулся, шатенка уже исчезла.

– Не нравятся мне эти постоянные прогулки, - сказала как бы про себя пани Ляттер.

– Но ведь родственники, да еще из провинции, - заметил сын.

– Говард - это корень всех наших бед, - со вздохом произнесла пани Ляттер.
– Всюду ей надо сунуть свой нос, она даже вас завертела...