Чтение онлайн

Девушка исчезла в дверях, ведущих в приемную, а в это время распахнулась внутренняя дверь, и на пороге появилась высокая дама в черном платье. Лицо у нее было продолговатое, все какое-то розовое, волосы белесые, точь-в-точь такого цвета, как воды Вислы в разливе, грудь как доска, держалась дама как аршин проглотила. Надменно кивнув начальнице головой, панна Говард спросила контральто:

– Вы хотели меня видеть, сударыня?
– Она произнесла эти слова так, точно хотела сказать: "Кому надо меня видеть, тот мог бы и сам ко мне прийти".

Пани Ляттер усадила учительницу на диван, сама села в кресло и, сжимая длинные руки панны Говард, задушевно сказала:

– Я хотела поговорить с вами, панна Клара. Но прежде всего, прошу вас, не думайте, что я хочу вас обидеть...

– Я и мысли такой не допускаю, чтобы кто-нибудь имел право обидеть меня, - проговорила панна Говард, высвободив свои руки, которые в эту минуту стали влажными и холодными.

– Я очень ценю ваши способности, панна Клара...
– продолжала пани Ляттер, глядя в белесые глаза учительницы, у которой на лбу обозначилась морщина.
– Я восхищаюсь вашими познаниями, вашей работой, добросовестностью.

Розовое лицо панны Говард начало хмуриться.

– Я ценю ваш характер, знаю, какие жертвы вы приносите ради общего блага...

Лицо панны Говард еще больше нахмурилось.

– Я с удовольствием читаю ваши замечательные статьи...

Словно целый сноп солнечных лучей озарил в эту минуту лицо панны Клары, разорвав тучу, чреватую громом.

– Я не во всем с вами согласна, - продолжала пани Ляттер, - но много размышляю над вашими статьями...

Лицо панны Говард совсем прояснилось.

– Бороться с предрассудками трудно, - сияя, ответила учительница, - но я считаю своей величайшей победой, если читатели хотя бы только задумываются над моими статьями.

– Значит, мы понимаем друг друга, панна Клара?

– Безусловно.

– А теперь позвольте мне сделать вам одно замечание, - сказала начальница.

– Пожалуйста...

– Так вот, панна Клара, ради того дела, которому вы себя посвятили, будьте осторожнее в разговорах с ученицами, особенно не очень развитыми, и... с их матерями.

– Вы полагаете, что мне грозит какая-то опасность?
– воскликнула панна Говард густым контральто.
– Я ко всему готова!

– Я понимаю, но не готовы же вы к тому, что кто-то станет извращать ваши мысли. У меня только что была особа, с которой вы наверху беседовали о независимости женщин.

– Уж не пивоварка ли Коркович? Провинциальная гусыня!
– с пренебрежением прервала начальницу панна Говард.

– Видите ли, в вашем положении вы можете относиться к ней с пренебрежением, а я вынуждена с нею считаться. Знаете, как она использовала беседу о независимости женщин? Она желает, чтобы ее девочки учились рисовать пастелью и играть на цитре, а главное, чтобы они поскорее вышли замуж.

Панна Говард подскочила на диване.

– Я таких мыслей ей не внушала!
– воскликнула она.
– В статье о воспитании наших женщин я решительно протестую против обязательного обучения наших девушек игре на фортепьяно, рисованию, даже танцам, если у них нет к этому способностей или склонности. А в статье о призвании женщины я заклеймила тех кукол, которые мечтают только о том, чтобы сделать партию. Я с этой дамой вовсе не говорила о том, какими должны быть женщины, а только о том, как они воспитываются в Англии. Там женщина получает такое же образование, как и мужчина: она учится латыни, гимнастике, верховой езде. Там женщина ходит одна по улице, совершает путешествия. Там женщина свободна, и ее уважают.

– Вы знаете Англию?
– спросила вдруг пани Ляттер.

– Я много читала об этой стране.

– А мне пришлось там побывать, - прервала ее пани Ляттер, - и, уверяю вас, воспитание англичанок представляется нам совсем не таким, как оно есть на самом деле. Поверите ли, девочек там, например, иногда секут розгами!

– Но они ездят верхом.

– Ездят, как и у нас, те, у кого есть лошади или деньги на лошадей.

– Значит, девочек можно обучать верховой езде и гимнастике, решительно заявила панна Говард.

– Можно, но в пансионе нельзя открывать школу верховой езды.

– Да, но можно открыть гимнастический зал, можно преподавать бухгалтерию, учить ремеслам, - нетерпеливо возразила панна Говард.

– А если родители этого не хотят, если они желают только, чтобы девочки учились рисованию или танцевали с молодыми людьми?

– Невежественные родители не могут определять программу воспитания своих детей. Для общественных реформ существуют научные учреждения.

– А если в результате реформы сократятся доходы учебных заведений? спросила пани Ляттер.

– Тогда руководительницы учебных заведений, вдохновленные сознанием своего общественного долга, должны пойти на жертвы.

Пани Ляттер потерла рукою лоб.

– Вы думаете, что любая начальница пансиона может пойти на жертвы, что любая начальница располагает средствами?

– Кто не располагает средствами, должен уступить тем, у кого они есть, - ответила панна Говард.

– Ах, вот как!
– протянула пани Ляттер, снова потирая лоб.
– Голова болит, дел сегодня было пропасть... Итак, панна Малиновская твердо решила открыть пансион?

– Она предпочла бы стать сотоварищем в каком-нибудь известном деле, и я уговариваю ее побеседовать с вами.

Лицо пани Ляттер покрылось ярким румянцем. У нее промелькнула мысль, что такое объединение могло бы стать для пансиона якорем спасения, но, возможно, привело бы к окончательному крушению. Сотоварища пришлось бы посвятить в финансовые дела, он имел бы право спрашивать отчета за каждый рубль, который она тратит на Казика.

– Я не буду сотоварищем панны Малиновской, - сказала пани Ляттер, опуская глаза.

– Жаль!
– сухо ответила учительница.

– А вы, панна Клара, будете осторожнее в разговорах с ученицами и... их матерями?

Панна Говард поднялась с дивана.

– Только я несу ответственность за свою неосторожность, - отрезала она, - и я не подумаю отказываться от моих убеждений...

– Даже если я из-за этого потеряю пансионерок, которых мать желает поместить в более дешевый и передовой пансион?
– медленно и раздельно произнесла пани Ляттер.

– Даже если мне самой придется потерять у вас службу!
– также раздельно произнесла панна Говард.
– Я принадлежу к числу тех, кто ради личных выгод не жертвует ни идеей, ни гражданским долгом.