Чтение онлайн

– Ладно, - нетерпеливо говорит Вениамин.
– Во сне, или наяву - это вы сами разбирайтесь. Или не разбирайтесь, если вам все равно... Но ощущения были достоверными?

– Да, вполне. Откровенно говоря, я бы предпочел нечто более причудливое. Но я всякий раз просто чувствовал себя лампочкой, которую выключают. И у меня был выбор: либо тихо угаснуть, либо взорваться напоследок. И я... ну да, взрывался. Мне почему-то казалось, что это дает какую-то смутную надежду. Что после "взрыва" осколки меня могут снова собраться вместе. Но у меня никогда не получалось их собрать. И наступала темнота.

– А потом?

– Потом я просыпался. И обнаруживал, что жив. Приятная, знаете ли, неожиданность.

Его любопытство кажется мне назойливым. Раздражает. Даже злит. Какого лешего он заставляет меня вспоминать? Чтобы отбить аппетит и сэкономить на заказе? Глупо: проще было с самого начала оставить меня до вечера за прилавком, или, на худой конец, задушевно напоить чаем в конторе.

– Не сердитесь, - ласково просит моя начальница.
– Веня выбрал не самую удачную тему для беседы за аперитивом. Но, поверьте, не из праздного любопытства.

– Это важно, - спокойно подтверждает ее приятель.
– Действительно очень важно.

– Почему?
– равнодушно спрашиваю.

– Ну, хотя бы потому, что умирание - это, так сказать, классический обряд инициации... Люди, пережившие этот опыт, и те, кому не довелось, отличаются друг от друга настолько, что могут быть классифицированы как два разных биологических вида. Думаю, вы понимаете, о чем я толкую.

– В общих чертах, - ухмыляюсь злорадно.
– "Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей..." Один, приносящий себя в жертву Одину, и прочие литпамятники... Я зело начитанный, как и положено провинциалу...

Они переглядываются, почти в смятении.

– Почему вы сейчас вспомнили Одина? Откуда взялась эта цитата?
– наконец спрашивает Вениамин.

– Не знаю. Всплыла из небытия. Вполне естественная ассоциация, разве нет?

– Может быть и естественная, - недоверчиво хмурится он.
– Знаете, мне кажется, что вам не обязательно использовать книги для гадания. Это лишнее. Вы и без них превосходно справляетесь.

Адресую ему вопрошающий взгляд, бессмысленно-молочный, как у слепого котенка.

– Не понимаю.

– Я и сам ни хрена не понимаю, - вздыхает Вениамин.
– Но, видите ли, какое дело... Ладно, слушайте. Когда-то, лет двадцать с хвостиком назад, будучи призван в ряды советской армии, ваш покорный слуга был столь оглушен новыми впечатлениями, что решил пресечь земное свое существование путем "самоповешания за шею", как было сказано в протоколе. Из петли меня извлекли почти вовремя, а труп, так и не достигший должного окоченения, ясное дело, отправили на хранение в дурдом, от греха подальше. С лечащим врачом мне повезло: веселый такой попался старикан, крупный спец по суициду. Он прозвал меня Одином и после первого же осмотра велел писать стихи. Я думал, шутит, или издевается, а это, оказывается, был его излюбленный метод терапии. Дед, когда ему на шею сажали очередного психа, перво-наперво подыскивал какой-нибудь древний миф, наиболее соответствующий проблеме пациента. И метод лечения находил в этом же мифе. Клин клином, так сказать... В частности, всем неудавшимся висельникам он прописывал обязательное ежедневное рифмоплетство. Дескать, ежели повисел на "древе познания" - будь добр и мед поэзии оттуда с собой захвати...

– И что, помогало?

– Мне говорили, что среди его бывших пациентов не было ни единого рецидива. Ну, не берусь судить: мне-то для полного выздоровления достаточно было выяснить, что в часть я не вернусь ни при каких обстоятельствах... Теперь вы понимаете, почему я охренел от вашей цитаты?

– Да уж. Я бы и сам охренел.

– Я бы с удовольствием списал ваше прозрение на Раисин язычок... Раечка, не дуйся, ты знаешь, как я тебя люблю, и еще ты знаешь, что вполне могла бы составить небольшой заговор - просто ради пущего эффекта, чтобы я оценил твою находку. Но я прекрасно помню, что рассказывал тебе только первую часть этой истории. Подробностей про свой перелет над "гнездом кукушки" я никому до сих пор не рассказывал. Дед велел помалкивать. Боялся, что его за нетрадиционные методы лечения попрут на пенсию. Теперь-то ему уже лет девяносто, если жив, конечно, но я уже привык, что надо молчать...

– Ну и дела, - мечтательно вздыхает Раиса.

Что до меня, я молчу в тряпочку. Влажные ледяные змейки ползут по спине, в ушах - набат, и воздух пузырится с хрустальным звоном, словно бы реальность соткана не из надежной материи, а из капелек холодного стекла, что беспорядочно мельтешат, но каким-то образом остаются на месте. Так всегда случается, если я в смятении, а как еще обозначить нынешнее мое состояние? "Смятение" - это еще мягко сказано.

Глава 73. Дурьодхана

Буквально: "с кем трудно сражаться"...

Медленно допиваю джин-тоник, стараюсь успокоиться. Ничего страшного не происходит. И сердечко кроличье напрасно суетится в грудной клетке: от странных совпадений, драматических признаний да потусторонних разговоров пока еще никто не умирал. Разве что, второстепенные персонажи ужастиков. Но я-то, хвала аллаху, не какой-нибудь там "персонаж", я у нас настоящий, мясной, костяной, волосатый, кожаный. Упрямый как ослиный царь, здоровый как дикий зверь элефант, с холодным сердцем, горячей головой и грязными после первого рабочего дня верхними конечностями. Живой и хороший.

Осторожно глажу одной рукой другую, дабы убедиться в собственной достоверности. Раиса заинтересованно наблюдает за процедурой.

– Руки у вас красивые, - одобрительно замечает она.
– Даже слишком. Пальцы длиннее ладони. Любой хиромант сказал бы, что именно поэтому вы и болтаетесь между небом и землей, не в силах сообразить, что действительно происходит, а что - лишь мерещится, даже если речь идет о жизни и смерти.

– Ну да, вы ведь по руке гадаете, - оживляюсь.
– Со студенческих времен, ага?

– Я - типичная шарлатанка со стажем, просто знаю некоторые базовые правила, невелика премудрость... Вы что приуныли-то?

– Да вот, - говорю жалобно.
– Ошалел я тут с вами. С чего это мы вообще о смерти заговорили, а?

– Наверное, все дело в названии нашей фирмы, - лукаво предположила Раиса.
– Харон, будь он неладен!

Пальцы ее небрежно поглаживают тонкую ножку бокала, а глаза вопросительно шарят по лицу соратника. Тот словно бы вдруг утратил интерес к беседе, с непроницаемой физиономией уткнулся в тарелку. Мне кусок в горло не лезет, а ему - как с гуся вода.

– Ну да, - ворчу.
– Кооператив "Харон". Книжки, конечно же, всего лишь прикрытие. Специализируетесь, небось, на ритуальных убийствах без летального исхода... Обряд инициации, быстро, недорого; приверженцам культа вуду и ВИЧ-инфицированным не беспокоиться, - так, что ли?

Вениамин, наконец, прекращает жевать и тихо смеется.

– Что вы, Макс. Мы не настолько крутые. Просто мы с Райкой, каждый в свое время чуть было не откинули копыта. Прокатились на Хароновом челне, только билеты у нас были в оба конца, туда и обратно. Так уж получилось. И я уверен, что это - залог нашего успеха. Знаете, ведь человек, который сражался со смертью и выжил, может противостоять чему угодно. Вообще чему угодно, потому что смерть - самый сильный из возможных противников... Вы согласны?