Чтение онлайн

Надо полагать, этим небольшим научным рассуждением я доказал всем сомневающимся, что нет такого существа, которое можно было бы считать агрессивным. Агрессивность присуща только части, фрагменту, обломку живого существования. Или проще сказать, только поломанному существу. Поэтому не нужно сетовать на агрессивную личность, не нужно с ней бороться — разрушая в ней даже то малое, что еще осталось. Ведь чем меньше обломок, тем интенсивнее желание себя восполнить, а значит — сильнее агрессивность. Лучше постараться починить агрессивное существо: заменить негодные детали, добавить недостающие, смазать трущиеся сочленения. На месте моралистов, я бы открыл мастерские по починке агрессивных натур. Этим они принесли бы обществу больше пользы, чем напыщенными проповедями и недобросовестными стенаниями.

Итак, не сражайтесь с агрессивным человеком. Чем больший урон вы ему нанесете, тем сильнее он станет. И потому не спешите радоваться своей победе. Она неминуемо окажется временной и агрессивный непременно одержит верх (если, конечно, не уничтожится совсем). Ведь он единственный, кто черпает силу в собственных поражениях, обретая в своих изъянах не иссякающий источник бытия. Ну и, конечно, всякая деятельность исходит из агрессивности и дышит ею. Ведь субъект — это тот, кому чего-то недостает, кто в чем-то нуждается и делает окружающее предметом восполнения своей нужды. А кто не таков? И что бы окружало нас, не будь деятельности?… Но эта благотворная сторона агрессивности хорошо, слишком хорошо известна. К чему лишний раз говорить о ней.

Тяготение ко всему возвышенному и уклонение от низменного — вот сущность высокомерия.

Высокомерная личность ходит на ходулях. Эти ходули — ее горделивое мнение о себе самой. Никогда высокомерной ноге не дано коснуться почвы. Она в вечном напряжении опирается на костыль. Мне кажется, что даже спать высокомерный не ложится, опасаясь более не встать. Он, должно быть, находит удобное дерево и прислоняется к стволу. Так стоит он на своих ходулях и тревожно дремлет, в непрестанной заботе сохранить свое высокое положение. Точно престарелый слон, ей-богу.

У меня, признаться, есть совсем иное свойство. Я боюсь высоты. Стоит мне выйти на балкон выше пятого этажа, как тут же начинает казаться, что балкон вот-вот отвалится и понесется вниз, словно оборвавшийся лист. А иногда — со страху, видимо — возникает жутковато-сладостное желание самому ступить в раскинувшуюся под ногами бездну. Чур меня, чур!

Неизвестно, откуда берется столь странное желание. Может быть, это какая-то болезнь, или врожденный страх, или инстинкт живого существа, привыкшего ступать по земле? Не знаю, но только свойство это совершенно безотчетное и врожденное. А у высокомерного такая же болезнь, только иной направленности. Он любит высоту и не переносит ничего низкого. Даже величайшую подлость творит он с видом благородства. Если случается ему солгать, то при непременном убеждении в собственной честности. И на неблаговидное действие он решится лишь тогда, когда уверится в полной своей невинности. Эти особенности поведения проистекают из того, что нет для высокомерной личности ничего страшнее, чем "себя уронить". Поскольку обычно, в силу своей природы, она стоит высоко и возносится еще выше, то такое падение всегда чрезвычайно болезненно и даже смертельно опасно. Все низкое, приземленное, обыкновенное для высокомерной натуры, словно микроб холеры или чумы. Соприкоснувшись с зараженным, того и гляди отдашь концы. — Однако, постойте, что же это я? Какое неприличное выражение, нимало не подходящее к высокомерной персоне, вырвалось у меня невольно! Конечно же, высокомерный может только почить. Иная смерть проходит мимо него.

Он также не ест. Да-да, совсем нисколечко. Он исключительно вкушает. И не спит. Представьте себе, ни минуты! Вместо сна у него отдохновение. Кажется, я завидую высокомерному человеку. Так хочется являться на свет, взирать, выказывать благосклонность, внимать, испытывать услады, дарить восхищением, ощутить волнение души и трепет тела, знать радость молодых лет и входить в преклонные лета. И почить, наконец! Не скончаться, не сыграть в ящик, не гигнуться, не врезать дуба, не помереть, не быть убитым, не гробануться, ни — тем более — не сдохнуть. А: почить! Словно печальный колокольчик прозвенел. Нет, как хотите, а высокомерному человеку есть в чем позавидовать.

Беспринципность выражает чрезвычайный динамизм человеческой натуры. Жизнь постоянно налагает на личность ограничения, делая ее в итоге косной, неповоротливой, малоподвижной. Напротив, в жизни беспринципного человека никогда не бывает этой рутины. Он всегда свеж, как сорванный с грядки огурчик, и столь же непосредствен, как детский смех.

Обычно человека в его поступках, мыслях и желаниях что-нибудь вечно останавливает, тормозит, укрощает. Иногда таким тормозом становится робость, неуверенность в себе, страх наказания, стыд, а то и вовсе пустячное — какое-нибудь неудобство в одежде, общественная обязанность или воспоминания детства. Все эти сознательные и бессознательные границы своей жизни мы обычно именуем принципами — так поступить проще, ибо это сразу избавляет нас от малоприятного анализа самих себя и могущих последовать из него беспокойных выводов.

Беспринципный человек, напротив, по натуре отважен. Он окунулся в свое "я", проанализировал все основания своих поступков, все окружающие его нормы — и не обнаружил в них ни последовательности, ни прочности. Главный девиз беспринципности: "Не остаться в дураках!" Кто, скажите мне, решится осудить такой девиз в нескончаемую эпоху всеобщего поклонения перед разумом, еще недавно выражавшегося в громком восхвалении разумных потребностей — этой попытки общества оставить всех при том, что они имеют? На подобный шаг осмелится, пожалуй, лишь человек… беспринципный!

Беспринципный человек, в отличие от принципиального, исходит не из отвлеченного правила, а из своеобразия натуры каждой личности, из конкретных обстоятельств ситуации и соизмерения различных мотивов поступка. Оттого в беспринципном человеке мы зачастую находим куда больше живой и теплой человечности, чем в ригоризме человека принципиального.

С естественностью дикаря — этого "дитяти природы" — беспринципный человек отдается наиболее сильным побуждениям. За это и еще более от проистекающих из этой установки последствий, он нередко получает имя "негодяя", тогда как нам более справедливым представляется закрепить за ним репутацию "человека искреннего". Он не воспринимает всерьез общество, в котором живет, а также сложившиеся нормы отношений между людьми; разве этим он не заставляет нас задуматься над "природой вещей"? разве не выполняет он тем самым достойную просветительскую миссию?

Однако остановимся на этом; и сказанного, думается, достаточно, чтобы увидеть обаяние беспринципности.

Неблагодарность приучает нас к важнейшей нравственной норме, суть которой выражена в словах: доброе дело противится расчету.

Благодарность окружающих невольно приучает нас ждать воздаяния за добрые дела, отчего все ростки великодушия и бескорыстия в нашей душе незаметно глохнут. Теперь уже мы притязаем на ответное добро; на собственный дар мы ждем подобного ответа. Так наше наивное, но возвышенное стремление творить благо постепенно вырождается в простые отношения обмена. И приходит день, когда не найдя в таком обмене эквивалентности, мы вскипаем благородным негодованием, считая себя обманутыми. Мы вздорим, обижаемся и делаемся неприступны и холодны. Словом, душу нашу охватывают низменные чувства. Так благодарностью иссушаются возвышенные порывы, великодушные поступки и все поведение становится подчиненным расчету.

Напротив, проявления неблагодарности охраняют нас от этой опасности. Неблагодарные поступки окружающих настраивают нас на возвышенный лад. Они приучают нас к простой мысли: мы живем сами для себя, и то, что совершаем, совершается нами в конечном счете для себя самих. В самом поступке мы должны найти всю полноту жизненного содержания, и ждать вдобавок от мира какого-либо дополнения в виде одобрения и сочувствия — излишняя и даже пагубная роскошь.

Быть самим собой — в этом заключено высшее благо. Крайне наивно ожидать, что к этому великому счастью будет добавлена поддержка и радушие окружающих. Гораздо естественнее счастливому человеку вызвать раздражение и зависть тех, кто рядом. И скажите: разве эти недобрые чувства чрезмерная плата за подлинное счастье7 Да, конечно, неблагодарность вызывает душевную боль. Но это — целительная боль, освобождающая нас от шор и ложных надежд, внушающая истинную меру ценностей.

Только не рассчитывающий на благодарность — благодарен. Лишь когда мы с неблагодарностью смирились и приняли за норму, тогда формируется истинное благородство души. И разве появление в нас этого замечательного качества — великодушия — не стоит того, чтобы мы с благодарностью отнеслись к тому, кто был к нам неблагодарен. Человек живет, себя отдавая и даря: как этот великий закон жизни осознать, исчезни неблагодарность?

Тупица — это великий хранитель мироздания, неприметный Атлант, поддерживающий на своих плечах сложившееся строение жизни. Не будь тупости, действительность подверглась бы страшной опасности погибнуть. Представим себе: все общество устремилось бы в едином порыве… куда? не знаю "куда", да это и неважно. Существенно, что это стремление к новому образу жизни разом вырвало бы людей из прежних устоявшихся форм существования, и наступила бы сумятица, и ни в чем нельзя было бы найти опору.