Чтение онлайн

Свершившаяся месть наполняет душу умиротворением и покоем, особенно разительными после того напряжения, в котором она — неудовлетворенная — держала человека. Взаимосвязь этих состояний — душевного напряжения и сменяющего его упокоения — вырабатывает в личности стойкий рефлекс достижения цели, который работает затем уже независимо от того, является ли целью отомстить. Мало кто целеустремлен так же, как мстительные люди.

Однако не только целеустремленность, но и незаурядная выдержка является непременным спутником мстительности. Стремление мстить воспитывает самообладание, делает человека волевым, способным к выдержке в самые ответственные моменты жизни. Ведь чтобы осуществиться, месть должна немалое время таиться, скрываться от своей будущей жертвы, ожидая удобного момента для мстительного действия. В этот обязательный инкубационный период месть, во-первых, достигает необходимого накала, во-вторых, проясняет натуру жертвы. Приученные мстительностью к пониманию других, мы приобретаем чрезвычайно ценное качество, которое полезно в любой сфере деятельности — в быту и политике, в искусстве и науке, в любви и служении. Везде пригодится выработанное мстительностью умение быть внимательным к людям, к свойствам их характера и строению их личности.

Отточенность ума, умение анализировать и учитывать обстоятельства, способность соизмерять соотношение сил и находить их равнодействующую — все эти качества, вырабатываемые мщением, способны принести огромную пользу, соединившись с побуждением к благу. Дело за малым — чтобы такое побуждение появилось в душе мстительного человека.

Надменный не хочет мучить людей стыдом — ни своим, ни чужим. Своею холодностью он останавливает всякое поползновение к раскаянию, отстраняется от всякой привязанности и, следовательно, разочарования. Каждому он предоставляет идти своей дорогой и не смущаться собственным обликом, сколь бы несовершенным тот ни был. В надменности часто кроется не пренебрежение к людям, а тайное сочувствие им. Ею личность спасается от своего неумения отнестись к окружающим простодушно, непосредственно, внимательно. Чувствуя скованность, мы воспитываем в себе надменность как средство избавления от собственной стесненности, неловкости или неумелости.

Надменный вид должен спасти личность от разоблачения ее слабостей и, одновременно, остановить в других выражение их не гордых, будничных и теплых черт. Надменность порождена с чопорностью — сухой системой искусственных манер. Никакая импульсивность и спонтанные проявления своего "я" невозможны в присутствии надменной персоны. Непреодолимая отстраненность ощущается в каждом ее взгляде и каждом слове.

Однако в этой отстраненности нередко скрывается больше уважения к ближним, чем в жадном интересе к ним. Вопреки распространенному убеждению, надменность направлена не к унижению человека, а к пробуждению в нем чувства собственного достоинства. Средство, согласимся, слишком сильное и подчас даже ядовитое, скорее причиняющее вред, чем способствующее выздоровлению. Однако кто не испытал возмущения от вида надменности, в ком не загорелось желание пробить ее холодную стену и сделать надменного человека живым, заинтересованным, внимательным? В этой справедливой уязвленности оживает страсть самоутверждения, и уже одно это — благословенно!

Двуличного упрекают в том, что он меняет свое отношение к одному и тому же в зависимости от смены обстоятельств. Это зачастую действительно выглядит неприглядно. Однако, благодаря такому поведению, двуличный человек приучается рассматривать всякий предмет многосторонне, выявлять различные его грани и свойства. Это, в свою очередь, хорошая почва для формирования не догматичного, гибкого ума.

И вообще я не понимаю, за что осуждать двуличного человека? Современная жизнь настолько сложна и многообразна, она устроена столь противоречиво, что требует от человека иметь не два даже, а двадцать два лица. Да и кто их считал! Каждый из нас играет множество ролей, и как бы мы справились с этой тяжкой задачей, если бы не воспитание двуличием? Не я — современное общество само на каждом шагу оправдывает двуличие и требует его, будто голодный — кусок хлеба.

Черствость царапает нас, приучая не тонуть в море любви, а заниматься делом. Не будь черствости, мир захлестнула бы стихия благодушия, и поглотила бы всех людей, и тогда они, разложившись в этом едком растворе, слились в единую вялую массу — безликую, бесцветную, безвольную, и тогда человечество неминуемо погибло бы. Напротив, обескураженный черствостью человек приучается к самостоятельности, поскольку видит: помощи ждать неоткуда.

Благодаря черствости облегчается страдание. Человеку свойственно сопереживать. И чем больше он не уверен в прочности собственной судьбы, тем больше сопереживает другому. Лишь благодаря черствости можно спастись от того вечного содрогания. ужаса, гнева, которых требует человечность в неизбывно несчастном мире. Бессильный изменить мир и спасти его от зла, человек истощился бы в бесплодных порывах и угас, не совершив ничего примечательного. Но приходит на выручку черствость. Она не дает вспыхнуть чувствам, она связывает страсти, она обращает человека на то, что находится в пределах досягаемости.

Черствый человек, неспособный облегчить ношу другого, по крайней мере, не ввергает в обман и ложные надежды, возбуждаемые сочувствием. Он отстраняется от бед и переживаний другого не потому, что считает их пустыми, а оттого, что знает свое место, предел возможностей и занят собственной жизнью. Черствость показывает: люди находятся вне меня, им нет до меня дела, я предоставлен самому себе. И, следовательно, должен сам о себе позаботиться. С этой озабоченности и начинается формирование личности, и как это стало бы возможным, не будь благословенной черствости?

С известного почтенного возраста начинаются жалобы на инфантилизм молодежи. В них проявляется дефект зрения, вызванный извилистой траекторией жизненного пути. Однако, тем не менее. инфантильный характер не выдумка. Я полагаю, что он рождается от недостатка черствости окружающих. Вспомните, сколь радушно родители берут на себя заботы, предназначенные ребенку. Зная, какие травмы ожидают того, кто не искушен в непростых жизненных ситуациях, они стремятся его от такой жизни спасти. Но тем самым лишь усугубляют его беспомощность.

А сколь благостно государство! В своей заботливости о благополучии подданных оно не знает границ. С каким отеческим тщанием оно освобождает своих граждан от малейшей самостоятельности, от дерзкой попытки заявить свое неуместное "я". Но, увы! это почему-то не делает граждан счастливее.

Поистине, родителям, как и государственным органам, не хватает черствости — этого разумного противоядия неумеренной отеческой любви.

Люди горьки друг для друга. Хотелось бы знать, из какого состава их приготовил Господь, что они, принадлежа к одному виду существ, вместе с тем полны взаимной отчужденности, равнодушия и опаски. Похоже на то, что слащавая личность инстинктивно старается восполнить это прискорбное свойство человеческой природы. Мне кажется, что такого рода человек неустанно стремится превратится в кусочек меда. Как будто ему хочется, чтобы каждый, с кем он встречается и общается, лизнул его и, лизнув, ощутил блаженную, тягучую, покойную сладость. Воистину, слащавый человек — просто лакомка.

Подлость — царица пороков. Она властвует над ними и получает в каждом из них свое особое, прихотливое выражение. "Порочный" и "подлый" — почти синонимы. Их различие — это отличие сущности от многообразия явлений, в которых она себя выражает. Встреча с подлостью всегда — поворот судьбы. И как всякое событие, решающее судьбу, подлость сколь ясна, столь и загадочна; она вопиюща, и в то же время молчаливо, хранит свою тайну. Она одновременно отвратна и интригующа. Чье сердце не сожмется при виде ее отталкивающей притягательности?

Довольно редко нам приходится в жизни испытывать сильные, охватывающие все наше существо чувства. Подлость же неизменно дарит нам эти редкостные ощущения: пронизывающие все тело, рвущие душу, вызывающие боль и негодование, помрачающие разум. Вся страстность человеческой натуры проявляется в отношении к подлости.

Однако постойте… Как становятся коварны, просто-таки подлы слова, когда речь заходит о подлости! Вот я сказал: "Вся страстность личности проявляется в отношении к подлости", и сам того не желая солгал. Ведь подлость — то состояние жизни и души, которое не может остаться вне нас: ему нельзя быть просто свидетелем и к нему, следовательно, нельзя отнестись внешним образом. Подлость втягивает в свой оборот каждого, и нельзя сказать, "там" и "тот" творит подлость, поскольку констатируя это и ничего не предпринимая, сам тут же оказываешься подл. Следовательно, подлость всегда обнаруживается не "там", а "здесь". Она всегда стоит перед нашими глазами: "здесь", а не в "ком-то", в границах собственной нашей жизни.

Подлый поступок покушается не только на того, кто становится его непосредственной жертвой. Не в меньшей мере он затрагивает достоинство как самого подлеца, так и любого другого человека. Где бы ни возникла подлость — собственным твоим поступком или случившимся с тобою происшествием, стал ты ее источником или страдаешь от ее последствий, в любом случае она — твоя личная проблема. Однажды попавшая в поле зрения, подлость тут же становится нашим обременительным достоянием — неотступным нравственным испытанием. Подлость оставляет каждого наедине с самим собой, "перед лицом собственной совести", требуя морального выбора.