Чтение онлайн

О раздвоении личности у Высоцкого в последний год его жизни говорили также Михаил Шемякин и Николай Тамразов: «…у него самого предчувствие смерти было, депрессии бывали страшные… Володя ведь многого не говорил. А у него начиналось раздвоение личности… “Мишка, это страшная вещь, когда я иногда вижу вдруг самого себя в комнате!”» [2597] ; «Я уже говорил, что мы жили в одном номере [2598] .

Володя лежит на кровати, нормально со мной разговаривает, потом вдруг говорит:

— Ты хочешь, я тебе расскажу, какой чудак ко мне приходит?

— Ну, давай.

Нормальный разговор: вопросы, ответы… И вдруг — это.

— А что тебе рассказать? Как он выглядит?

— Ну, расскажи, как выглядит…

Володя кладет голову на подушку, закрывает глаза и начинает рассказывать… Какие у него губы, какой нос, какой подбородок…

— Ну как — хороший экземплярчик меня посещает?

Совершенно спокойно он это говорит. Потом я попросил продолжения. Мне было интересно: он фантазирует или это на самом деле? Непонятно, как это происходит. Я закрою глаза — и могу надеяться только на свою фантазию. А он — видел! Через некоторое время спрашиваю:

— А “этот” еще не отстал от тебя?

— Сейчас посмотрим.

Снова закрывает глаза и продолжает описывать с той точки, на которой остановился. Володя мог с “ним” разговаривать!

— Сейчас он мне говорит… А сейчас спрашивает…

Открывает глаза, и мы продолжаем разговор. Про уход из театра, про желание создать театр авторской песни. Идет нормальное развитие темы. Я снова его спрашиваю: “А ‘этот’ где?”.

Володя лежит на боку, теперь ложится на спину, закрывает глаза.

— Здесь. Порет какую-то ахинею…

Один раз я это видел, но общее состояние у него было приличное» [2599] [2600] .

Довольно жуткая картина, надо признать. Впрочем, Высоцкий со свойственной ему беспощадностью рассказал об этом двойнике в стихотворении «Меня опять ударило в озноб…».

А свою зависимость от наркотиков он не мог преодолеть потому, что это была для него фактически единственная возможность самокомпенсации за тот гнет, который он испытывал от советской власти. Достаточно убедительно по этому поводу высказался врач-анестезиолог Института им. Склифософского Станислав Щербаков, к которому Высоцкий обращался за помощью: «В некоторых случаях наркомания, по сути дела, является социальной защитой, формой социальной защиты. И каждый по-своему приспосабливается к нашей жизни, к нашей социальной среде…

Один эмигрирует за границу, другой эмигрирует в самого себя — как сейчас принято говорить: “внутренняя эмиграция”… Человек уединился, сел за стол и потихонечку скрипит пером: что-то выдает или не выдает… А у Высоцкого был совсем другой характер — характер достаточно сильный и открытый. Но и ему был нужен, что называется, подпор…

Кстати, на чем еще держится наркомания… Любое живое существо — и человек тоже — само себя вознаграждает. Вознаграждает чувством радости или каким-то удовольствием. <.. >

Так вот, Высоцкий от общества не получал адекватного вознаграждения: зажимали, не давали, давили… А он по своей сути не мог сидеть и кропать потихоньку — ему нужен был выход. Ведь личность очень сильная… А любая сильная личность в условиях тоталитаризма или спивается и деградирует, или этого человека просто убивают (способов много, в том числе и самоубийство)»1!

Но вернемся к теме двойничества и опять же к спектаклю «Преступление и наказание».

Слова Свидригайлова «Где только не таится добродетель!» относятся в первую очередь к нему самому: это та самая раздвоенность (ведь не случайно же он отпускает Дуню). Напомним, что в трактовке Юрия Любимова Свидригайлов является двойником Раскольникова (которого Высоцкий намеревался сыграть еще в 1967 году, — дневниковая запись В. Золотухина от 21.10.1967 гласит: «Вчера Элла [Левина] снова сказала при свидетелях, что я буду играть Раскольникова. Высоцкий в поезде мне сказал, что он очень хочет сыграть этого человека»). Вот что говорил об этом Высоцкий на концерте, состоявшемся сразу после генеральной репетиции спектакля: «Я играю такого человека, который уже “оттуда” — потустороннего такого господина, Свидригайлова, в этом спектакле. У меня настроения сейчас все — потусторонние» [2601] . И после этого объявляет песню «Веселая покойницкая», написанную во время репетиций «Гамлета», где потусторонняя тематика также играла важную роль.

Приведем фрагменты еще нескольких рассказов Высоцкого: «Я играю там роль Свидригайлова, и в этой инсценировке ему <дана> очень большая нагрузка, и, в общем, он как-то так вышел на первый план как постаревший Раскольников» [2602] (как видим, Свидригайлов в данной трактовке является двойником Раскольникова, который совершает убийство, так же как и другой театральный герой Высоцкого — в стихотворении «Мой Гамлет», 1972: «Но я себя убийством уравнял / С тем, с кем я лег в одну и ту же землю»); «Во-первых, у самого Достоевского в дневниках написано, что он должен выглядеть как будто бы приведение, как с того света, тем более он разговор все время о привидениях ведет. И Раскольников после первой встречи спрашивает у Разумихина: “Ты его видел?”. Тот говорит: “Видел”. — “Ты его ясно видел?”.
– “Ну да, ясно видел”. — “Ну, слава богу, а то мне показалось, что это было привидение”. Так что я знаю, как там, на том свете, и поэтому не грех будет спеть еще одну песню, которая называется “Веселая покойницкая”» [2603] .

Здесь нужно учесть, что за месяц до этого концерта Высоцкий пережил в Бухаре клиническую смерть, поэтому слова «Так что я знаю, как там, на том свете» следует воспринимать буквально. Об этом же вспоминал конферансье Николай Тамразов: «.. Володя мне сказал, что побывал на том свете…

— Тамразочка, я там побывал…

— Ну и как там?

— Хреново. Темно» [2604] .

Впервые же он пережил клиническую смерть в 1969 году: «После первой клинической смерти я спросила, какие ощущения у него были, когда он возвращался к жизни. “Сначала темнота, потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету. Он все ближе, ближе, превращается в светлое пятно; потом — боль во всем теле, я открываю глаза — надо мной склонившееся лицо Марины”» [2605] .

Поэтому и лирический герой часто возвращается «с того света»: «Песня Билла Сигера», «Райские яблоки», «Я прожил целый день в миру / Потустороннем…».

А в 1974 году для фильма «Иван да Марья» Высоцкий пишет песню «Солдат и привидение», где также разрабатывается тема двойничества: «Я — привидение, я — призрак, но / Я от сидения давно больно. / Темница тесная, везде сквозит. / Хоть бестелесно я, / А всё ж знобит. <…> Жаль, что вдруг тебя казнят, — ты с душой хорошею. / Можешь запросто, солдат, звать меня Тимошею» /4; 191/. Сравним с вышеприведенной репликой Высоцкого: «У Достоевского в дневниках написано, что Свидригайлов должен выглядеть, как привидение, как с того света». А его Гамлет в известной сцене

обращается к призраку своего отца, который в любимовской трактовке был двойником Гамлета: «Вот, например, в “Гамлете” у нас было 17 вариантов решения встречи Гамлета с Призраком. Среди них был очень неожиданный и эффектный — с огромным зеркалом. Гамлет как бы разговаривал с самим собой, со своим отражением..» [2606] .

Кстати, реплика привидения «Я от сидения давно больно» повторяет черновой вариант «Песни Алисы» (1973): «Но я сделалась словно больной» /4; 320/, - причем это произошло с ней тоже от «сидения», поскольку ее не выпускают из дома.

Еще одно высказывание привидения: «Темница тесная, везде сквозит», — год спустя перейдет в «Балладу о времени», где будет произноситься уже от лица самого поэта: «И темница тесна, и свобода нужна».

И, наконец, обращение привидения к солдату: «Жаль, что вдруг тебя казнят», — в совершенно другом контексте возникнет в концовке «Палача» (1977): «Как жаль, недолго мне хранить воспоминанье / И образ доброго чудного палача» («жаль» = «как жаль»; «тебя казнят» = «мне… палача»). Если в первом случае реплика произносится на полном серьезе, то во втором — с автосарказмом. А ненависть к врагу вкупе с сочувствием к нему уже встречались в черновиках песни «Про второе “я”»: «Я ненавижу “я” мое второе, / Но жаль мне не мое второе “я”» (АР-4-143) (ср. в «Палаче»: «“Но ненавижу я весь ваш палачий род!”. <.. > И посочувствовал дурной его судьбе»).