Чтение онлайн

А несчастная Арина как будто предвидела последние строки указа, и пока, Сибирская канцелярия обдумывала и сочиняла указ Угримову от 5 октября 1737 года, девочка успела напугать и игуменью, и часового, и самого воеводу. Это происшествие, случившееся еще 31 августа, настолько взволновало Угримова, что он долго раздумывал, стоит ли о нем сообщать. Однако, получив указ от 5 октября и видя, что наверху к делу относятся более чем серьезно, воевода составил и 21 октября 1737 года отправил в Сибирскую канцелярию доношение о событии 31 августа. В нем он ссылается на "извет" караульного томского пешего казака Федора Переводчикова в Томскую воеводскую канцелярию от 1 сентября. Казак известил, что 31 августа находился он в Томске, в Рождественском девичьем монастыре, в келье у игуменьи Доминики Власьевой "для караулу девки Арины, у которой во утробе имелось дьявольское наваждение, и оной дьявол в вечернее время бранил его, Переводчикова, всякою неподобною матерной бранью и говорил: "Возьми фузею, а в келью никого не пускай, я о том скажу на тебя воеводе господину Угримову". Казак же в ответ сказал дьяволу, что в келье посторонних и так нет, на что дьявол ответил: "Я вижу, что под окном стоят люди". Но под окном никого не было.

Арина явно подлаживалась под своего стражника, призывая его от имени дьявола охранять ее ночью как можно строже, чтобы послабление не заметили якобы стоящие под окном люди, и обещала сообщить Угримову о проявленном им усердии. Когда же наступил день, сообщает Переводчиков, в келью, где содержалась Арина, пришла игуменья Доминика с келейницей Федосьей, а Арина "легла на лавку и в тосках своих говорила, что ей приходится лихо, а тот дьявол с полчаса стонал человеческим голосом, а потом кричал громко и говорил келейнице Ирине так: "Арина, прости меня". И игуменье говорил так же: "Матушка, прости". Также и с девкой Федосьей и с матерью ее Мариной, которая в то время лежала на печи, прощался. И на то игуменья его спросила: "Куда ты идешь?" И дьявол отвечал ей: "Я иду в воду".

Далее казак сообщает, что дьявол велел отворить двери кельи, и, как только их открыли, у Арины, которая лежала на лавке, "уста широко растворились, и пошла мокрота". Потом изо рта вышел как бы дым, который покинул келью через дверь. Арина же после этого объявила, что "из гортани ее незнамо что вышло подобно вороне мокрой и наваждения в утробе не стало".

Угримов, отписав начальству про "извет" Переводчикова, одновременно сообщил, что "того же числа Арина Иванова в Томской воеводской канцелярии осмотрена, а по осмотру во утробе у ней, девки, дьявольское наваждение ныне имеется ли, того познать не можно. Токмо по вопросам христианским, - добавляет Угримов, - оный дьявол ни о чем не отвечает".

В 1880 году один из интерпретаторов этого поразительного случая предположил, что Арина, обладая «блаородной способностью чревовещания" и случайно обнаружив ее у себя, вначале вздумала попугать хозяина и стала шалить, но потом, смекнув, что дело неладно, решила уверить окружающих, что дьявол из нее вышел. Во всяком случае, великолепно разыгрываемая сцена с "улетучиванием" дьявола из кельи свидетельствует в пользу такого предположения. Но если же в одиночку она с таким сложным делом не справилась бы, были нужны если и не сообщники то помощники - вольные или невольные. Похоже, что вольным помощником и, возможно, советчиком стала сердобольная и мудрая игуменья, невольным - пеший казак Федор Переводчиков. По крайней мере, так следует из дальнейшего развития дела.

Однако колесо следствия уже неумолимо раскрутилось. Ведь ему было строго-настрого предписано установить истину. Надлежало нейтрализовать не только носителя дьявольского наваждения - Арину, в лице которой лукавый осмелился высказываться даже по религиозным вопросам, но и того, кто "во щах ли или в другом каком зелье" посадил его ей в утробу - с каким умыслом, по чьему наущению.

24 октября 1737 года из Сибирской канцелярии в адрес воеводы был послан дополнительный указ с предписанием обратить особое внимание на девку Василису Ломакову, подозреваемую в том, что она подсадила дьявола в утробу Арине: "Даже если ничего подозрительного за ней найдено не будет, то ее держать до особого указа в Томске под караулом".

Не дремала и Тайная канцелярия. Обсудив, даже при участии Сената, обстоятельства дела, она распорядилась поставить о нем в известность самого губернатора Сибири, а всех подозреваемых, в том числе и свидетелей, сосредоточить в Тобольске. В их число входили Алексей Мещерин, девка Василиса, Арина и мать ее Марина, а также принимавшие, согласно доношению воеводы, участие в освидетельствовании: Алексеевского монастыря наместник Рафаил, соборной церкви священник Прокопий Дмитриев, подьячий Петр Комаров, посадские люди Петр Андреев и братья Тимофей и Василий Степановы, трое драгун из Красноярска, караульный казак Федор Переводчиков, игуменья Доминика, келейница Федосья и мать ее Марина и, наконец, келейница Ирина.

Согласно распоряжению Тайной канцелярии дело предписывалось "наикрепчайше исследовать", с подозреваемыми проводить следственные действия, токмо с таким осмотрением, дабы от жестоких розысков из оных кто не померли и от того такое важное дело не могло бы скрыться". Одно из распоряжений гласило: "Пока то следствие не закончится, означенных девок и Других, кто еще по тому делу дополните юно ярится, держать впредь до особого указа под крепком караулом".

Тайная канцелярия также достаточно подробно указала, кого и как допрашивать. В частности, "девочку Арину привесть в застенок и расспросить с пристрастием накрепко, кто ее научал таковое вымышленное дело показывать, и в каком намерении, и как из того вымысла якобы себе пользы надеялась получить. А если она будет все подтверждать, тогда, подняв ее на дыбу, вместо кнута, за несовершенством лет ее, бить розгами, а буде и потом об означенном истины и вины своей не объявит, что как она после розыску от болезни свободу получит, двоекратно розыскивать ее против вышесказанного".

Алексея Мещерина предписывалось "расспросить в застенке накрепко <…>, ибо по всему видно, что об означенном вымышлено и ложно <…> показал". Прочих предстояло увещевать тобольскому архиерею судом Божьим, чтобы они "показали сущую правду о дьявольском якобы в утробе Арины наваждении". Архиерею предписывалось выявить, "с чего умыслили показывать ложно вымышленное их показание". Если же не сознаются, всех расспросить в застенке порознь "с пристрастием накрепко".

Итак, в числе подозреваемых оказались и свидетели. В чем же они-то подозревались. Видимо, у следствия к тому времени уже возникли сомнения в тобольском происхождении голоса, и оно взялось за свидетелей, предполагая неискренность с их стороны.

По окончании следствия, - завершала Тайная канцелярия свои предписания, - об оном о всем обстоятельный экстракт переслать в Тайную канцелярию, и кто по тому делу виновны явятся, тех до указу держать в Тобольске под крепким караулом".

13 февраля 1738 года всех привезли в Тобольск. 22 февраля в тобольском застенке допросили Арину. Она к тому времени твердо стояла на своей версии: дьявол был, но убыл, полагая, что это освободит ее от наказания, ведь на нет и суда нет! Но следствие искало истину и не очень-то верило ей. На допросе она объявила, что "подлинно испорчена тому назад года с три Василисою таким случаем. Попросила она, Арина, у нее, Василисы, есть щей, и она-де, Василиса, налила тех щей в ставец и подала ей есть, и притом избранила: "Трескай-де, черт с тобой!" - и после того времени в третью неделю она, Арина, занемогла и услышала, что в утробе у нее, Арины, стал кто ворчать как щенком, и то ворчание слышал хозяин ее, Алексей Мещерин, и мать его, Степанида Ивановна, и подлинно-де у нее, Арины, было в утробе дьявольское наваждение и человеческим языком вслух говорило?. Ее подняли на дыбу, посекли розгами - подтвердила то же самое. Но в чревовещательстве не признавалась, справедливо полагая, что за святотатство, связанное с толкованием "вопросов христианских", наказание последует и того круче.

Мещерин же в застенке объявил, что не знает, кто испортил Арину, так как более года провел в Якутске и домой прибыл лишь в июле 1737 года. О порче Арины ему сказала ее мать, а в августе, "как только услышал он сам, что дьявол кричит в утробе Арины человеческим голосом", тотчас же и отвел ее к Угримову.

1 марта 1738 года была составлена духовная комиссия, и архимандрит Геннадий и протопоп Матвеи принялись увещевать обвиненных. Марина мать девочки, "калмыцкой породы", показала, что та болела оспой, потом была в горячке, после – в ослаблении и в исступлении ума, и в той болезни у нее было истечение крови из носа и безвременное стенание". Василиса объявила, что действительно года четыре тому назад жила у Мещерина месяцев десять, но Арина в то время была здорова, а о дьяволе тогда ничего слышно не было. Архимандрит Рафаил объявил, что при освидетельствовании Арины не присутствовал. В деле же записано: "После оказалось, что вывода Угримов фальшиво на него показал". Архимандрита тут же освободили.

Священник Прокопий Дмитриев показал при увещевании, что при освидетельствовании не присутствовал, но позже был приглашен Угримовым и слышал, как тот при нем расспрашивал Арину: "Ответы будто бы дьявола человеческим языком слышались издалека, а не так ясно и близко, как от уст ее самой происходило, а он, поп, сам ее не спрашивал и заподлинно оного действия, кроме действия мечтания, не признает". Под актом освидетельствования, признался Дмитриев, он подписался через неделю "по приводу и принуждению Угримова".