Чтение онлайн

Посадский человек Петр Андреев объявил, что лично сам "не свидетельствовал дьявола, а присутствовал, когда подьячий Комаров расспрашивал девочку, и ничего из того за правдивое не признает и не утверждает, а под актом освидетельствования подписался по принуждению Угримова". Посадские люди братья Тимофей и Василий Степановы заявили, что "В освидетельствовании Арины не были и под актом не подписывались. Трое красноярских драгун приняли, что, будучи в доме воеводы проездом, присутствовали при допросе Арины подьячим, а под актом освидетельствования подписались через неделю под давлением Угримова.

Наиболее интересным было сознание караульного, казака Федора Переводчикова от 1 сентября 1737 года он показал, что услышал от матушки игуменьи, с ее слов, так как якобы стоял вдалеке от кельи и видеть того не мог. Но, похоже, и здесь он не был до конца искренен: кое-что он все-таки слышал - матерную брань в свой адрес.

Игуменья Доминика рассказала на увещевании что 31 августа 1737 года, войдя в келью, нашла Арину на лавке: девочка стонала, прощалась с ней, потом ее вырвало, и она уснула. Проснувшись, объявила, что дьявол из нее вышел. И больше игуменья ничего не видела и не слышала. А ведь сколь образно, с какими подробностями и со знанием дела, как именно выходит дьявол, рассказала Переводчикову! Видно, знала, что тот тут же кинется докладывать начальству, и от своего имени. Ведь это такой шанс отличиться перед Угримовым!

Келейницы Ирина и Федосья объявили, что, дескать, когда из Арины выходил дьявол, их в келье не было.

При увещевании подозреваемых выяснились обстоятельства, противоречащие показаниям Арины, данным 22 февраля 1738 года, которые она в тот же день подтвердила на дыбе с розгами: дьявол был, но вышел. Пришлось следствию 24 марта допрашивать ее повторно. На этот раз дыба с розгами не понадобилась - едва попав в застенок, Арина тут же во всем чистосердечно призналась: на Василису она наговорила, в животе у нее была болезнь, выражавшаяся в том, что там "ворчало", и что "дьявольского наваждения в утробе у нее никогда подлинно не бывало, и означенное, что будто в утробе у нее был дьявол и говорил человеческим языком, все она, Арина, затеяла на себя напрасно <…>; когда воевода Угримов спрашивал дьявола, кто-де ты такой, в то время отвечала она своим языком, тайно скрывая себя" Спрошенная об эпизоде с "вороной мокрой", что якобы вышла из нее 31 августа 1737 года, ответила "В то время, лежа на печи, матерной бранью бранила сама собою, то есть призналась, что материла караульного сама - то ее собственные, а не дьявола проделки. Когда же пришла в себя спросонья, попросила ее дверь кельи открыть, чтобы Дьявол вышел наружу.

У следствия в связи с показаниями Арины появились вопросы к игуменье, и 12 июля матушку Доминику доставили в застенок и допросили. Вот что та рассказала: "Мокрой вороны не видела, а голос издалеча слышала". И еще одно ее любопытнейшее признание: "К девочке приходил в монастырь со многими посторонними Угримов и спрашивал: "Скоро ли будет Илья Греченин с казаком?"' Голос с печки отвечал лениво: "Скоро будет".

Угримов же, спрошенный об этом эпизоде, начисто отрицал его. Видно, ему было стыдно и боязно признаться, что задавал вопросы дьяволу.

18 июля 1738 года девочку вновь доставили в тобольский застенок перепроверить сказанное ею 24 марта. И на этот раз обошлось без дыбы и розог Арина подтвердила второе показание - все делала она сама, дьявола у нее в утробе не было.

Но у следствия оставались сомнения в ее искренности, и оно решило для надежности еще раз прибегнуть к пытке. На дыбе с розгами Ирина показала 8 августа:

"Дьявольского наваждения в утробе ее подлинно не было, и человеческим языком оно в ней, Арине, не говаривало, и учинила то она, Арина, сама собою, притворно скрывая себя, а каким подобием она, Арина, то чинила, того не помнит, понеже в то время была без памяти, и никто ее на то подлинно не научал, и о том она утверждает подлинно".

По окончании следственных действий было решено самых виновных - Арину и ее мать Марину, Мещерина, девку Василису, казака Переводчикова, келейниц Ирину и Федосью - оставить в Тобольской тюрьме, игуменью же заключить "под крепким караулом" в Тобольском девичьем монастыре. Затем был составлен "обстоятельный экстракт" по результатам следствия, который немедля отправили в Тайную канцелярию. Теперь обвиненным и следствию только и оставалось, что ждать в тюрьме решения высочайшей инстанции.

Оно пришло не скоро - лишь 15 марта 1739 года. Самое крутое наказание выпало на долю несчастной чревовещательницы:

"Девке Арине за ложный вымысел дьявола, в чем она в застенке с подъему (на дыбу.
– И. В.) и с битья розгами винилась, что об оном о всем затеяла она вымысел от себя ложно, - хотя она и несовершеннолетняя, однако же, за вышеобъявленные злоумышленные богопротивные дела, на страх другим, на основании блаженного и вечнодостойного Петра Великого указа учинить наказание: бить кнутом и, вырезан ноздри, сослать в Охотский острог и определить ее в работу вечно на рассмотрение тамошнего командира".

Девку Василису Ломакову, признанную невиновной, ведено было освободить.

Алексея Мещерина за ложные показания "вместо кнута бить плетьми нещадно и послать в дальней сибирский город в нерегулярную службу".

Мать Арины "за ложный рассказ Мещерину, что ее дочь испорчена, бить плетьми и освободить".

Досталось и воеводе: "С майора Угримова за то, что так, как бы должно было, не расспрашивал о дьяволе и о видимом уже вымышленном притворстве, о сущей правде подлежащего следствию не производил, за ложное в Сибирскую канцелярию доношение. Да еще за разглашение такого вымысла, взять штрафу 100 рублей и по взыскании освободить и до указа задержать под караулом".

С подьячего же Комарова взять штрафу 50 рублей, а ежели не заплатит, бить плетьми и освободить". «Пешего казака Федора Переводчикова» за то, что он мог весьма усмотреть, что не дьявол в Арин говорит, но сама собой притворно то чинила и прочее, взять штрафу 100 рублей, а если платить не будет, бить плетьми нещадно".

Игуменье Доминике за то, что "признавала притворство Арины за дьявольское наваждение, следовало бы нещадное наказание, но как по следствию оказалось, что она в престарелых летах (семьдесят два года.
– И. В.), то ее за вину лишить игуменства и послать в братство вечно в другой дальний монастырь".

Келейниц Ирину и Федосью приказано было бить плетьми. Всех свидетелей, подписавших акт освидетельствования, "оштрафовать с каждого по 100 рублей, а если платить не будут, бить плетьми и освободить".

Последний пункт решения Тайной канцелярии от 15 марта 1739 года касался абсолютно всех привлеченных к этому уникальному для истории лжеголосовых проявлений делу не только виновных или признанных невиновными, на и вообще всех, вплоть до мастеров заплечных дел:

"Всем объявить указом, под страхом смертных казней, чтоб они впредь о вышеупомянутом том не токмо никому не разглашали, но и разговоров бы о том ни с кем не имели".

О том, что было далее, известно немного. Воевода и подьячий Комаров штрафы уплатили. Казак Федор Переводчиков, священник Прокопий Дмитриев и красноярский драгун Злобин сумму штрафа не осилили и были биты плетьми. Доминику определили в Тюменский монастырь. Бедной Арине, видимо, пришлось вынести все предписанное Тайной канцелярией, вряд ли у кого из исполнителей возникла мысль смягчить ее участь, как это пытались сделать в начале процесса матушка Доминика и ее келейницы Ирина и Федосья, за что жестоко пострадали. Залечило ли время душевные и физические муки бедной Арины, или ей довелось до конца дней своих нести тяжкий крест последствий своей необдуманной шалости, вряд ли мы когда о том узнаем. Время, конечно, лечит прошло с тех пор на Руси без малого два с половиной столетия, и та давняя томская история повторилась в славном русском городе Курске. И голос непонятно чей звучал, и розыски велись, и следствие было, и суд скорый. И в деле фигурировали восприемники тех давних государственных мужей и инстанции: ГБ (Тайная канцелярия), первый секретарь Kypcкого обкома КПСС(губернатор), начальник Управления внутренних дел Курского облисполкома (воевода). И слух о том неведомом голосе пошел по всей Руси великой. И всем причастным к правде уж не указом ли каким, и не под страхом ли чего-то такого, что равносильно смертной казни, объявили под расписку о неразглашении страшной тайны той до конца дней своих. Истина, во всяком случае, стала известна лишь через десять лет.