Чтение онлайн

Через несколько минут пруссаки поднялись в новую атаку. Они шли плотными рядами, их было раз в пять больше, чем обороняющихся. Если бы дело дошло до рукопашной, повстанцы были бы смяты и уничтожены. Следовательно, задача состояла в том, чтобы нанести противнику наибольший урон и задержать его именно на той дистанции, которая была максимально выгодной для устаревшего оружия волонтеров. Виллих это ясно понимал, и два раза ему удалось выбрать как раз тот момент для удара, который следовало. Однако сейчас пруссаков было гораздо больше, чем в прежних атаках, и, даже если они понесут существенные потери от прицельного огня, их все равно будет достаточно, чтобы разгромить повстанцев, а то и вовсе уничтожить их. Это понимали не только Виллих, Энгельс и другие офицеры, но и все бойцы. Для каждого из них этот бой, по всей вероятности, должен был стать последним.

Пруссаки шли, стреляя на ходу. Их легкие, удобные ружья сеяли смерть. Пруссаки приближались, и спасения никому не было. И тут произошло то, что нередко бывает на войне в безвыходном положении: бойцы отряда, словно по мановению бога войны, отрешились от всего, что было у каждого в прошлом, и ото всех надежд на будущее. Каждой клеточкой своего существа они принадлежали теперь только этому часу и мгновению, только одной-единственной страсти - ненависти к врагу. Никто не чувствовал ни усталости, ни жажды, ни палящего солнца. Всем хотелось выказать свое презрение к смерти, свое превосходство над пятикратно более сильным врагом. Видимо движимый именно этим стремлением, шагах в пяти от Энгельса вдруг вскочил во весь рост молодой рабочий и громко, отчаянно запел:

Тридцать шесть престолов сбросить надо,

Чтоб стране открыть к свободе путь!..

Эту песню, никем не утвержденный гимн баденско-пфальцского восстания, знали все, и все подхватили вслед за парнем так же яростно, весело и бесшабашно:

Рушьте же их, братья, без пощады!

Смело пулям подставляйте грудь!

Пруссаки даже перестали стрелять. Энгельс одним прыжком очутился возле запевалы и повалил его на землю:

– Лежи, дурень!

А песня взмывала все выше, звучала все отчаяннее и веселее:

Вот и наш черед настал сразиться

И, быть может, даже умереть,

Но зато страна преобразится,

И никто рабом не будет впредь!

Пруссаки опомнились от неожиданности и снова открыли огонь. А пули повстанцев еще не в силах были достать их, и потому усовершенствованным коническим пулям, несущим смерть, они могли бросить навстречу только одно - песню! И они бросали ее:

От бесстыдной своры дармоедов

Надо нам Германию сберечь!

В бой за землю прадедов и дедов!

Не страшны нам пули и картечь!

Энгельсу послышался где-то рядом знакомый голос - низкий, густой, сильный. Чей? Сразу вспомнилось, как этот голос свободно и вдохновенно пел на французском языке "Марсельезу". Господи, это же Молль!.. Голос Молля, отчетливо слышимый, плыл навстречу пруссакам легко и дерзко.

Что за наваждение? Ведь Молль убит! Или это слуховая галлюцинация, в которую преобратилась еще неосознанная весть о его гибели?..

В бой за землю прадедов и дедов!

Не страшны нам пули и картечь!..

Вот-вот должна была последовать команда "Пли!" - пруссаки приближались к линии наиболее эффективного огня повстанцев. Настал решительный момент. И вдруг слева, из долины Мурга, раздался мощный артиллерийский залп по пруссакам. Оказывается, никем не замеченные в кустарнике, туда были подтянуты несколько орудий. Спокойно и не спеша выбрав цель, артиллеристы ударили сейчас по самой середине наступающих цепей противника. Эффективность удара оказалась огромной, и дело было не только в неожиданности, но и в меткости удара. Десятки пруссаков попадали на землю, их первые цепи смешались, началась сумятица. И тогда бойцы Виллиха поднялись с земли, выскочили из укрытий и бросились вперед, стреляя на ходу. Грохнул еще один орудийный залп, новые трупы усеяли поле. Пруссаки начали пятиться, сначала медленно, нехотя, потом все быстрее, быстрее, пока не обратились в настоящее бегство.

Отряд Виллиха преследовал противника до самого Бишвейера. Но этим временным успехом дело и ограничилось. У Бишвейера пруссаки остановились, получили подкрепление и снова пошли вперед, тесня повстанцев. Отойдя километра два назад, отряд Виллиха закрепился, и линия борьбы временно стабилизовалась.

Подсчитав потери - одних только убитых оказалось около тридцати человек, - Виллих поскакал на соседний участок поля сражения узнать обстановку там, а Энгельс направился в Ротенфельд, к мосту через Мург. Там было нечто вроде сборного пункта. Важнее всего - узнать о судьбе Гернсбаха - ключевого участка всей позиции повстанческих войск на Мурге. Пока он держался, можно было на что-то надеяться. Но, приближаясь к Ротенфельду, Энгельс увидел слева вдали густые черные клубы дыма. Несомненно, это горел Гернсбах. На мосту, несмотря на все многолюдство и сумятицу, Энгельс сразу увидел Зигеля. На заместителе главнокомандующего не было лица.

– Вы оказались правы, - сказал он сквозь зубы, вытирая рукавом бледный, перепачканный землей лоб.
– Я только что оттуда.
– Он кивнул в сторону клубов дыма.
– Они не только прошли по земле Вюртемберга. Они кричали, что свои, что братья, чтобы не стреляли, а когда подошли шагов на десять, дали залп.

Чувствовалось, что Зигелю хочется хоть перед кем-нибудь выговориться, оправдаться.

– Они обстреляли Гернсбах гранатами и подожгли его с разных сторон. Не было никакой возможности бороться с огнем. Я дал приказание Бленкеру отступать с боем...

Энгельс не стал слушать дальше. Ему было ясно: сражение проиграно. Он вернулся в отряд и сообщил командиру о падении Гернсбаха. Ввиду реальной угрозы окружения, Виллих снял отряд с занимаемой позиции и направился через тот же Ротенфельдский мост на левый берег Мурга, куда устремилась теперь почти вся армия, кроме тех, кто еще продолжал борьбу в Раштатте.

На том берегу уже оказался Мерзи со всем своим штабом. Увидев его, Энгельс подошел и попросил две-три роты для пополнения отряда.

– Берите хоть всю дивизию, - махнул рукой Мерзи.
– Но что вы будете с ней делать?

– Мы намерены занять позицию на возвышенности против моста и взять под орудийный обстрел правый берег, - ответил Энгельс.

– У вас орудия?

– Четыре. Кто-то бросил при отходе, а мы подобрали.

– Господин Энгельс, все это уже не имеет смысла. Мы отступаем дальше на юг. Передайте Виллиху мой приказ.

Энгельс понял, что разговаривать дальше бесполезно, козырнул и побежал догонять свой отряд.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На другой день у Оса повстанцам удалось отбросить неприятельские войска и даже захватить у них одну гаубицу. Но это был последний успех, последнее сражение кампании. После всех потерь и дезертирств, насчитывая уже не более девяти тысяч человек, войско повстанцев откатывалось на юг, к швейцарской границе. Шестидесятитысячная армия принца Вильгельма, оставив у себя в тылу продолжавшую бороться крепость Раштатт, преследовала отступающих по пятам.

Конечно, еще можно было оказать достойное сопротивление, если бы, ведя арьергардные бои, отступать медленнее и производить мобилизацию в той местности, которая оставлялась неприятелю. Можно было дать почетное сражение и в районе горы Кайзерштуль, и по ту сторону Шварцвальда, и, наконец, у Бальтерсвейля, на узком клочке бадеиской территории, вклинившемся между двумя кантонами Швейцарии, - всюду в этих местах предоставлялась возможность занять выгоднейшие оборонительные позиции. Но беда была в том, что деморализация ширилась с каждым часом.