Чтение онлайн

Евгений Нилыч беспокойно завертелся на стуле, залпом выпил две рюмки водки и уже не слушал говоривших.

— Что вы, майор? — очнулся он минут через пять. — Какое пламя?

— Не пламя, а два столба… Сначала прямо стояли, потом сошлись и расплылись…

— Ну уж позвольте, это вашей супруге приснилось, — возразил полковник, который был скептик по натуре.

— Мы думаем, что это северное сияние…

— Ну нет, господа! — горячо заговорил Евгений Нилыч. (Все заметили в нем большую перемену к лучшему, в смысле приятности.) — Нет, бывает… Я сам могу вам засвидетельствовать такие необыкновенные явления, что вы, пожалуй, не поверите!

— А не будет ли пан советник так добр рассказать нам об этих явлениях? — любезно предложил аптекарь. Он был вообще склонен к мистицизму и притом хотел загладить свои неловкие отношения к хозяину.

Евгений Нилыч допил последний глоток чаю, склеил огромную папиросу, закурил и, не дожидаясь дальнейших приглашений, откашлялся и начал:

— Служил я, надо вам заметить, становым в П-ском уезде, и было это в самый разгар польского мятежа… «До лясу!..» Хе-хе… Вы извините, полковник… Ну-с, хорошо. Вот призывает меня раз исправник и говорит: «Послушайте, Евгений Нилыч!..» Я всегда умел уважение к себе внушить. Он другим становым часто даже «ты» говорил; ну а мне — никогда… «Послушайте! если вы мне его изловите, озолочу, говорит; а если как-нибудь того… наглупите…» Ну, тут он мне пожал руку, дал папироску и отпустил. Мерзавец, сказать вам откровенно, такой был, что не приведи Бог! Агафон Ермолаич — может, слыхали? Он теперь имение купил, кажется, в Курской губернии. Очень, рассказывают, хорошее имение… Понимаете? И хоть бы копеечку! Где денежки — всё сам, а где опасность — всё меня да меня… Ладно, думаю себе, изловить-то я изловлю, но уж тебе и понюхать не дам! Не-ет, шалишь!.. Хе-хе! Ну-с, приезжаю я домой и сейчас же — за Янкелем. Продувной, шельма, жид был! То есть, поверите, отца родного, кажется, за рубль продал бы, ей-богу! Помахал я ему этак красненькой под носом — и послал на розыски. На следующий день вечером возвращается. Глаза горят, сам бледный, дрожит весь — нашел, значит! «Видел?» — спрашиваю. — «Ис шопственными глазами видел!» — «Где?» — «Ув лесу». Хорошо. Позвал я рассыльного — Антошкой звали; здоровяк, скажу вам, до невероятности был — дал ему полтинник в зубы, знаете, для поощрения, велел одеться мужиком, сам тож переоделся — и гайда!

Здесь Евгений Нилыч остановился, обнаруживая этим большой беллетристический такт, несколько минут усиленно сосал янтарный мундштук папиросы и скрылся в дыму, как интересная интрига длинного романа, а потом уловил момент, когда любопытство слушателей возросло до самой выгодной для рассказчика степени, и продолжал:

— Проехали мы, господа, с Антошкой верст пятнадцать, остановились у корчмы, бросили лошадей и пошли пешком к лесу, якобы, понимаете, прохожие. А солнце уже зашло, и большая черная туча этак тарелкой повисла над лесом. Вошли мы в лес, и вдруг, откровенно вам скажу, такая на меня грусть нашла, что и выразить невозможно! Так вот что-то под сердцем и сосет, так и сосет… Даже как-то ноги подкашивались, право! Отошел я немножко от тропинки, сел на какой-то обрубок и думаю себе: что за причина? А уж, надо вам сказать, совсем темно стало; ветра не было, деревья как каменные стояли, и душно было, как обыкновенно перед грозой. Не помню, долго ли, коротко ли я так сидел, только открываю глаза и… Вот вам, как перед истинным Богом!.. стоит прямо предо мною дева… Вся в белом, лик такой божественный… Вверху что-то вдруг пронеслось, прошумело, и… что вы скажете?… ясно — вот как если бы кто из вас сказал — слышу слова: «Не ходи, не ходи…» И всё скрылось. Страшно мне стало, господа, что и сказать вам не могу! «Антошка!» — шепчу. А Антошка, можете себе представить, стоит возле да зубами стучит. «Видел?» — спрашиваю. — «Видеть, говорит, ваше благородие, не видал, а слышал, будто прошел кто-то…» А? как вам это покажется? Тут загрохотал гром, и дождик начал накрапывать. Ну-с, поднялся я, перекрестился, взял Антошку за руку и пошли мы по тропинке дальше. По-настоящему, мне бы следовало назад вернуться; но, вообразите, такое искушение овладело, что я даже сомневаться начал: думал, что ничего и не было, а так, фантазия разыгралась. Это, надо вам объяснить, всё равно что на охоте бывает. Станет, представьте себе, цепь стрелков, вдали послышится сигнальный выстрел загонки — г и замрет всё вдруг в надежде и ожидании… Дохнуть не смеешь, сердце как будто из груди выскочить хочет; приготовишь ружье и ждешь… И вдруг послышится легкий-легкий треск, листок это сухой под лапкой зашумел… А, господа? Кто тут не забудется! Вот выходит осторожно зверек — лисичка там, либо волк — озирается, поводит ушами и приближается прямо на вас… Ага, злодей! Ага, голубчик! Миленький! еще, еще чуточку! Не поверни на другого! Поверите? Любил я в таких случаях этого зверя, как не знаю кого! Просто, кажется, расцеловал бы бестию, ей-богу! Хорошо-с. А повстанец-то, которого мы ловили, должен был один в пустой хате, где прежде полесовщик жил, ночевать. Это Янкель доподлинно узнал. Сам слышал, как он еще троим свиданье в этой хате назначал. «Вы, Панове, говорит, отправляйтесь да старайтесь хорошенько дела устроить, а я вас к утру в хате буду поджидать». Понимаете? Банда еще только собиралась, и он ее предводителем назначался… Вот вышли мы на полянку — темно, хоть глаз выколи; только дождь по листьям и траве шумит. Где же хата? думаю. Вижу — Антошка тоже недоумевает. Поверите, раза три вокруг обошли — не нашли! А в ушах вот так и стоит: «Не ходи, не ходи»… Только в сторонке огонек этак блеснул, словно кто спичку зажег. Подходим — хата, ей-богу! Несколько раз на этом месте были и не видали!.. Тихо, всё как будто пусто, но в окне маленькая щелочка светится. Приложился я глазом — есть! Лежит это он, знаете, на полу и спит, как есть в одеже. Ну, известно, ботфорты это, свитка, panie dobrodzieju… Хе-хе! Хорошо. Смотрю я и, скажу вам откровенно, насчет оружия соображаю, как и что, потому у нас с Антошкой только по одному пистолету под бурками было. Вижу — ничего! На стене висит ружьецо в чехле, на полу — седла, уздечки, арапники, словно на зайцев выехал… Я этак легонько окно рукою пробую, а Антошке мигнул к двери стать. Такая, надо вам сказать, мне тактика в голову пришла, чтобы врасплох напасть. Малого-то я хорошо знал. Богатейшего помещика сынок и, так сказать, молоко на губах не обсохло: испугается, думаю. Вот взялся я за раму — только тень этак будто мелькнула. Посмотрел еще раз в щелку. Ну, что вы на это скажете? Вот вам как угодно побожиться готов! — она! Вижу ясно — вот как вас, профессор, или вас, майор, — сидит она и кротко-кротко на него смотрит… А?… Тут уж такой на меня, с позволения сказать, страх нашел, что я готов был убежать куда глаза глядят, да ноги не слушались…

В этом месте Евгений Нилыч сделал новую паузу, как бы в интересах читателей, чтобы дать ему время успокоиться в виду заключительной драмы, подкрепился рюмкой водки и продолжал:

— Вот какое положение!.. Чувствую я — плохо дело. Хотел молитву сотворить, уста не повинуются. Холод, знаете, такой по спине пробежал, скверность такая… врагу не пожелаешь! Собрал я кое-как все силы, повернулся к двери и шепчу потихоньку: «Антошка!» А тут меня кто-то сзади за руки — цап-царап! «А, psia kre!l…» Только я и помнил. В голове этак завертелось, кругом всё пошло, и впал я, можно сказать, в бесчувственное состояние. Да!.. Ну-с, очнулся я, господа, в сенях, на полу. Руки и ноги связаны, тело всё ломит, боль от веревок нестерпимая! Но как вспомнил я всё и представил себе свое положение, так холодный пот всего и облил. У них ведь, сами знаете, дело было просто: веревку на шею и тово… И такая, откровенно вам скажу, меня вдруг жалость взяла, такое умиление нашло, что и выразить невозможно! Вся жизнь этак в голове промелькнула, с того самого времени, когда я еще вот таким карапузиком без панталон бегал. И матушка-покойница — царство ей небесное! — предстала, и отца вспомнил, и братишку, что лет двадцать уж как умер… Замечаю — лицо у меня всё мокрое, слезы, значит, текут… И вдруг, можете себе представить: «Папаса, мамка цай зовет пить!» Это мой Андрюша так меня к чаю звал каждый день… Как прислышался мне этот голос, как представился, знаете, дом, жена и всё такое, так я, прямо вам сказать, словно ужаленный, подпрыгнул, стал на колени и тово… разрыдался! И не то чтоб я какую молитву говорил, а так от себя, что сердце на уста посылало…

Хорошо мне потом сделалось; спокойно… Лег я и, поверите, заснул как младенец. А во сне всё она являлась. Прошла будто раз, остановилась, нагнулась и вышла… Легкий-легкий будто шорох от платья, как мечта этакая, слышался. Потом снова пришла и будто веревку разрезала… Коротко вам сказать — сподобился, грешный… Проснулся я — день уж начался; солнце во все щели так и светило. Попробовал руками пошевельнуть — развязаны… Так вот какие оказии бывают, господа! — закончил Евгений Нилыч и обвел глазами свою аудиторию. Полковник, скептик по натуре, спал сладким сном, подперев щеки обеими руками и слегка всхрапывая носом; майор, которого дома давно ожидала суровая жена, сидел с постной физиономией и с тоской взирал на рассказчика; профессор флегматично играл часовою цепочкой и явно выражал, что остается «при своем особом мнении»; один только пан коморник смотрел большими потемневшими глазами, склонив голову набок, и был весь — слух и внимание.

Гости встрепенулись («Что вы толкаетесь, майор?» — проворчал полковник, раскрывая глаза), каждый задумчиво протянул: «Да-а!..», посидели еще несколько минут для приличия и наконец распрощались. Евгений Нилыч остался один на своей галерее.

Какая ночь! Теплая, душистая, с чудными, невыразимыми звуками, светом, темным небом и мириадами звезд, более яркими, чем самые новенькие двугривенные… Но прочь пошлое сравнение! оно в этот час не могло прийти в голову возбужденному «советнику». Он, кажется, с удовольствием взял бы весь свой собственный запас двугривенных, все свои деньги — и вышвырнул бы их к черту. К чему они ему? Что они ему дали? Что он может купить на них для души? Благосклонность Марфы? Ах, канальство! Ведь бывает же такое несчастное стечение обстоятельств! И зачем ей этот пенсион в пятнадцать рублей? Гораздо бы лучше без пенсиона… «Ах, дорогой, добрый Евгений Нилыч! мое сердце пылает к вам благодарностью за ваши благодеяния…» Тьфу ты! заговариваться начал! Плюнуть, и больше ничего. Эка важность, в самом деле! Жил же до сих пор без нее… Ах, неправда! не жил, решительно не жил! Жизнь началась только со встречи с нею. Когда это было? Странно: и очень давно, и очень недавно. Он ее, можно сказать, на руках носил (заболела раз она, так мать за ссудой обращалась; тогда и познакомились) — и словно не больше месяца, как впервые увидел. Сидел себе на диване, случайно повернул голову и встретился глазами… Так она ему в этой позе и представляется. Смотрит, и глазенки смехом блестят… «Милый, добрый Евгений…» Ах, Господи! сейчас бы сто рублей дал, чтоб на самом деле услыхать от нее такие слова! хоть так, для шутки чтоб проговорила… «За вас, Евгений Нилыч, всякая девица с охотой замуж пошла бы…» Кто это сказал? Да; мать. Гм, девица… Но она, может быть, к нему неравнодушна! Кто знает! Равнодушна или нет? Вот как в этом можно убедиться: если на расстоянии трех домов на него не залает ни одна собака… Это почти невозможно, но надо нарочно выбрать самое трудное. Однако не мешает идти потише. Ну… Один… другой… Неравнодушна!

Евгений Нилыч, вышедший на улицу без шапки, машинально продолжал путь дальше и незаметно очутился за чертой города, на обсаженной липами дороге в соседнее село.

Эх, старый! разволновался, как какой-нибудь молодой человек! Если хорошенько взвесить, то еще бабушка надвое сказала, кто имеет больше шансов: он ли или этот Псевдонимов, Псевдомонов тож… Да! Может же у человека так голова закружиться! А ведь в сущности никакого соперника и нет! Завтра уберут этого самого Псевдонимова или Псевдомонова — и конец! Что выгадал?… Тогда можно будет полегоньку да помаленьку… Ах, если б только убрали! Сумеют ли?…

— Кто идет?

Евгений Нилыч остановился и с удивлением оглянулся кругом. К нему из-за дерева вышел рослый джентльмен в куртке, неуклюжих штанах, блестевших при луне кожаной обшивкой по-кавалерийски, и с нагайкою через плечо. Новый такой же джентльмен вышел из-за другого дерева, и, наконец, из канавы, отделявшей дорогу от поля, показался молодой сухопарый брюнет небольшого роста, с усиками, в полуофицерской шинели. Это был становой с рассыльными. Урядников в то время еще не было.

— Евгений Нилыч!

— Василий Евлампьич!

— Что вы здесь делаете?

— Я, знаете, вышел прогуляться… Погода благоприятная — я и тово… А вы?

— Я тоже, в некотором роде…

— Ну, батенька! Нашли кому зубы заговаривать! — перебил Евгений Нилыч. — Засели! Да какой, с позволения сказать, дурак к вам в лапы сюда забредет! А хотите я вам его найду? — предложил он вдруг в порыве внезапного вдохновения. — На что идет?

— Назначьте, — недоверчиво улыбнулся Василий Евлампьич.

— Дюжину шампанского?

— Много-с! Шесть.

— Ну, идет!.. Нет, батенька! — прибавил он, меняя голос. — Я вам сам дюжину поставлю! И отыщу, и поставлю. Вы только не выпустите!

И он взял Василия Евлампьича под руку и быстро зашагал по дороге. Рассыльные последовали за ними в некотором отдалении. В стороне послышался осторожный стук кованой телеги и двигался в том же направлении.

— Да мы прекрасно и поехать можем, — сказал Евгений Нилыч.

— Ехать так ехать! — согласился Василий Евлампьич. — Уж вы командуйте… Как лоцман, в некотором смысле… Но что ж это вы без шапки?

— Да так; откровенно вам сказать — жарко…

Они кликнули лошадей, разместились с комфортом сельдей в бочонке и крупной рысью поехали в Дубовки.

— Вот здесь мы снова пешком пойдем, — скомандовал Евгений Нилыч, саженей двадцать не доезжая до околицы. — Впрочем, вы лучше тут подождите; я прежде один схожу.