Чтение онлайн

Неприятно, конечно. Собиралась огорошить известием, щедростью, уникальностью своего решения, а навстречу лапа: дай, мол. «У тебя нет выхода, милочка»,- слышится ей циничная издевка. Вздрагивает: никто так не говорил. Значит, она сама так к себе относится, больше некому. Закипает гордостью. Хорошо, раз он такой великий умник, она швырнет ему страну, швырнет, как подачку. Быть второй в большом объединившемся государстве не менее приятно, чем первой в поделенном малом. Никогда она не плясала под чужую дудку и не запляшет теперь. Но таков неумолимый ход истории. Мечется; нужны хорошие, добрые слова, нужна признательность, не почтение, не лесть, но поощрение, привязанность, доброжелательность. Где взять, у кого? С Александром говорит, будто ничего и не подозревает о юстиниановских тайных планах. Нельзя так хорошо понимать друг друга, как они с ним,- почти невероятно, фантастика какая-то. Долго и напряженно общается с собой, спрашивает себя там, где она не успела спросить, подвергает последнему испытанию, полагается на рок, интуицию, всевышнего.

Сенатор предоставлен самому себе, в большой комнате томится один, смотрит то в пол, то на нее, то на стенную живопись.

Отвернувшись к окну, провожая глазами по улице мелких, людишек-тараканчиков, своим натруженным, срывающимся меццо-сопрано произносит она сакраментальности. Им нужно объединиться. Объединение, ее давняя мечта,- историческая необходимость. Происходит оно под эгидой сильной стороны на федеративных правах.

Александра словно нет. Она видит одного Юстиниана, его довольное жирное лицо. Он там, а тут торчат одни только его бездумные уши, которые честно донесут услышанное до мозга, пусть уж он обдумывает и размышляет. Но пусть знает Юстиниан: это никакое не бегство и не самоспасение для нее, а именно воля истории, если такая есть. Ей ничего не стоит передумать, отменить решение, но она чувствует ответственность, перед лицом которой ни ее жизнь, ни ее честь большой цены не имеют. И дай бог ему почувствовать когда-нибудь такое.

А письмо она напишет, пожалуйста, читай: «Великому государю, возвышающемуся своими достоинствами, более прилично взять под свое покровительство сироту, совсем не понимающую, что делается, чем затевать вражду из-за ничтожных причин. Ведь если бы возникла борьба из-за причин, которые вовсе не являются неразрешимыми, то даже победу она принесла бы бесславную. А ты с угрозой указываешь Аталариху и на случай с Лилибеем, и на десять беглецов, и на то, что наши воины, идя против своих врагов, по ошибке и вместе с тем по какому-то недоразумению напали на дружественный город. Да будут далеки от тебя такие мысли, о великий государь, вспомни, когда ты шел походом против вандалов, мы ни в чем тебе не препятствовали, но предоставили тебе и свободный путь на врагов, и с великой охотой продавали тебе все, что тебе было необходимо; между прочим, мы доставили тебе такое большое количество коней, благодаря которому главным образом и была одержана тобою победа над врагами. Ведь имя союзника и друга по справедливости заслуживает не только тот, кто в бою предоставляет свое оружие своим близким, но и тот, кто является готовым служить всем тем, что необходимо для войны.

Прими во внимание, что тогда твой флот на море нигде не мог иметь пристанища, кроме как в Сицилии, и в Ливию мог идти, купив только здесь продовольствие. Так что, в сущности, успех твоей победы зависел от нас. Ведь тот, кто дает выход из трудного положения, по справедливости заслуживает награду при счастливом окончании. А что для человека, о государь, приятнее победы над врагами?! Для нас же это является немалым унижением, что мы, вопреки законам войны, не имеем части в твоей добыче. А теперь ты хочешь отнять у нас в Сицилии Лилибей, с самого начала принадлежавший готам, пустую скалу, государь, не имевшую никакой ценности, которую было бы вполне естественно для тебя дать в качестве вознаграждения Аталариху, оказавшему тебе содействие в тяжелые для тебя времена, если бы даже этот Лилибей принадлежал с самого начала твоей империи».

Вот и хватит на этом, пожаловалась, пококетничала, повздыхала, и хватит. Она принимает его форму общения: переписку ни о чем. Остальное содержание передаст на словах сенатор.

Гордячка в экстазе своего самомнения совсем забыла то, что думала еще день назад, ожидая посла. И если она хочет доказать императору свою независимость и добровольность решения, то в действительности она была права лишь тогда, когда видела во сне напирающие потные рожи готов. Они снаружи и смотрят в окна, она - внутри. «Мама,- говорит ей маленький Аталарих, совсем хорошенький,- мама, дом горит».- «Где горит, сынок?» - «Крыша горит». Амалазунта видит: Аталарих на улице со всеми и зовет ее спастись. Значит, зря отозван и плывет в Равенну корабль с казной. Так и будет ходить, как челнок, от одного берега к другому по маршруту: Эпидамн - Равенна, Равенна - Эпидамн, пока не нарвется на рифы в стае эриний и не пойдет ко дну, блеском золотых монет распугивая тритонов. Положение кошкино. Пролезет башка у кошки в дырку, значит, и кошка пролезет. Но если дырка меньше, чем башка у кошки, то кошке в дырку никогда не пролезть.

Пусть теперь Амалазунта думает о себе как угодно, Юстиниан весьма удовлетворен. Александр совсем не плох, а дипломатия в нем перехитрила саму себя. После сенатора разговор с Гипатием и Деметрием его уже почти не занимает, хотя слушает, конечно, одним ухом, словно папские разглагольствования. Теодат? Какой Теодат? Так. Интересно. Ну-ну. Новая фигура, новая расстановка сил на арене (тут никого рядом нет - в радиусе полутора тысяч километров, не за кем гнаться, некого лапать, соблазнять, некому успокаивать ненадежную хворую совесть, можно назвать вещи своими именами): три торгаша, не подозревая друг о друге, продают, кто чем владеет, по своей цене, как единственное на всем базаре.

Папа берет дорого, дает мало и незрелого, Теодат берет немного, дает прилично, но то же и еще три раза по столько дает Амалазунта за тройную цену. Можно покупать ягодки в розницу у каждого, а можно оптом у Амалазунты-дешевле. И тогда уже торговаться с папой, за сколько уступит он свою смородинку после малинки-то, а Теодата пнуть ногой под ягодицы. Но Теодат - самый решительный из всех торгашей - продает наверняка, Амалазунта - переменчива, коварна - передумает; Теодат - в руке, Амалазунта - в небе. Пнуть хочется, даже нога чешется, но пинание - обыкновенное мелкое хулиганство.

Он поступит как недоверчивая старуха все на том же базаре: попробует ягодки у Теодата, попробует ягодки у Амалазунты. Кого кем прижать: Амалазунту Теодатом или Теодата Амалазунтой? Подойдет к Амалазунте с ягодками Теодата и поторгуется. Так, пожалуй, лучше.

– Ты все понял?

Очередной посланник натаскивается, как охотничья собака. Александр больше не едет, Александр отслужил, потерял нюх, пошел на задворки псарни, на почетный отдых, нужен другой человек. Вот он: некий Петр, ритор, по происхождению иллириец - Юстиниан листает личное дело,- родился в Фессалонике, умный - еще придется убедиться, мягкого характера - такой и нужен, болезненно переносит критику - гнать вон, обладает даром убеждения - звать сюда!

Смотрит в глаза, большие, круглые, чуть навыкате, чуть смазанные жирком, тронутые скользким блеском, черные. Проникающие, непроницаемые, но не отражают, а засасывают. За этими глазами, за их полушариями, есть по маленькой комнатке-исповедальне, где человеку перед зеркалом в обществе самого себя предлагают заниматься стриптизом, куда они с гипнотической настойчивостью приглашают Юстиниана; вздрагивает, отворачивается, решает в минуту: пойдет. Излагает экспозицию. Они должны не знать друг о друге, не должны быть спутанными друг с другом, эти двое. Сначала ему нужен гарантированный Теодат, потом пойманная в силки недорогая Амалазунта.

– Ты все понял?

Петр отвечает утвердительно, без смущения, неловкости перед собой, перед резкостью вопроса, в легком наигрыше, сияют черные полушария.

Юстиниан не любил риторов, не очень доверял им. Ритор - краснобай, человек пустой; пусть люди, занимающиеся этим делом, мнят о себе высоко, ставят свою профессию в разряд древнейших и важнейших, отмечают свою принадлежность к самым выдающимся мужам Периклу и Демосфену, нынче и сама профессия и ее носители сошли вместе с ней на нет. Петру не понадобится произносить речи, в конце концов, их можно прочесть по бумажке (здесь напишут), но - по пульсу в руке, по биению в венах уловить биение сердца, его тайные желания, в нужный момент предложить ему нужный соблазн, проинкрустировать его камушками соблазнов - ювелирное мастерство. А риторов он сам у себя развел, сам. Шавок, ратующих за укрепление державной власти, способных каждого покусать, кто встрянет, ищеек пропаганды с кусочком сердца, как от луны месяц. Его императорское полнолуние обернулось узеньким серпом для подданных.

Император тянет носом воздух, сопит, глубоко вздыхает: демократия - дело будущего или прошлого, а пока так. Неизвестно, как насчет идей, а насчет живота его режим - лучший из существующих ныне режимов и демократий. Его подданные более-менее сыты, со свинцовыми черепами, но с наполненными непереваренной жратвой желудками в отличие от италийцев, у которых в головах соборные башни, а в брюхе шаром покати. Брюхо - первей. Его подданным не до мыслей - они переваривают, а италийцы пусть себе бесятся, выдавая обыкновенный голод за энтузиазм самосознания, пусть гоняют своих правителей, как вшей,- они вполне заслужили.