Чтение онлайн

Петру, как повод явиться, вручено и едет с ним официальное письмо к Амалазунте - длинная бодяга про Лилибей, последнее в их дутой переписке. Оно там уже ни к чему: Амалазунта никогда не узнает его содержания, не доживет.

Пощечина истории Юстиниану. Он в Константинополе думает: заправляет, держит вожжи, думает, Италия дышит по его указке, думает, скажи он ей «не дыши», она перестанет. Еще недавно мечтать не смел, а теперь играет в людей, как в куклы, забывая, что они даже под его контролем могут поступать по-своему.

Аталарих отравился рыбой и заболел. Повара, приготовившего блюдо, распяли. Квалифицировали как злоумышленника, рассудили: неделя жизни Аталариха больше, чем сто лет жизни его повара. Кто-то увидел плохие предзнаменования - казнили и его, чтоб не клеветал на владыку. У Аталариха стул жидкий и частый, воспаление кишечника, сильные боли в печени и в заднем проходе. Он ложит в штаны и катается по постели. Стаи врачей, советы, лекарства, диета, режим. Когда они уходят, зовет слугу, тот за виночерпия наливает, подносит чарку. Лучшее лекарство, дезинфицирующее средство, по мнению слуги, врачи до хорошего не доведут. Аталарих боится, как бы мать не подослала кого-нибудь отравить его, не принимает помощь врачей, зато доверяет своему малограмотному служке, который спаивает его и получает признательность.

Удивительно, но категорически противопоказанное при отравлениях вино приводит к хорошим результатам. Через неделю исхудавший, измучившийся от частого сидения на горшке (репетиция перед сидением на троне), несостоявшийся готский туз первый густой кал, вышедший из него, приветствовал так же, как рабочие металлургической промышленности первую плавку. Бегал и всем показывал. Все, кто видел, говорили: гениально. Врачей прогнали.

Врачи пожаловались Амалазунте и сообщили, что здоровье ее сына находится в большой опасности, временное улучшение ничего не значит, скрыт симптом, но сама болезнь прогрессирует.

Для Амалазунты сын, даже самый дрянной, повод иметь власть, не будет сына, кончен ее бал-маскарад - власти тоже не будет. Нужно продержаться, продержаться до ответа Юстиниана, до корабля, плывущего из Эпидамна в Равенну, чтоб снова послать его в Эпидамн, до того часа, который даст ей ее лучшую судьбу. К Аталариху посланы лучшие латинские врачи. Он должен выслушать их, их послала его мать.

Ах, мать - не желаю видеть! В нем сын оборачивается врачом ей и себе. Да она отравить его хочет - орет неузнаваемо визгливым голосом почти в бреду, лоб потный, температура.

Врачи врываются к нему насильно. У него дизентерия, по их общему мнению.

Что они там шепчут на их проклятой латыни, он не разбирает.

– Эй, говорите внятнее и без терминов, если можно.

– Без терминов нельзя, надо понять.

– Тогда гнать всех. Мордой об забор!

Входят слуги, теснят врачей, у постели перебранка. Его велено лечить насильно. Слуги, самые верные, тоже должны понять и помочь врачам справиться с капризами молодого человека.

– Меня велено травить насильно!
– вопит из постели, из-за полога, Аталарих.

Все в замешательстве. Кто ему внушил такую ересь? Пусть он, раз не верит, посмотрит на свою мать, как она исхудала, заботясь о его здоровье, пусть она сама придет к нему и попросит. Хорошо, ладно, пусть. Он согласен, пусть сама приходит.

Амалазунта брезгует, возмущается: ни за что. Довольно ломать комедию, как ему не стыдно так опускаться. Он забыл, кто он, этот подонок, забыл, чья в нем кровь, как надо вести себя, как надо болеть, как переносить страдания и лишения. Он думает, раз ему немножко хуже, значит, все подстроено, все против него. Типичный мелкий эгоист.

– А что, ему так плохо?

– Долго не протянет.

Хорошо, раз он не доверяет ей, своей матери, пусть готские старейшины возьмутся за него, они в нем тоже заинтересованы. Пусть придут к нему всей толпой, на колени встанут перед кроватью, если нужно, протянут к нему руки, как к своей надежде.

Но кому он нужен, кому нужен больной позорной болезнью, исхудавший, обессиленный дутый правитель в стране, где наслоения веков, целые пласты культуры, государственных устройств, институтов права - все взрывается, рушится, извергается вулканом, расплавляется в горне нового времени и лавой течет по ногам современников, обугливая их до колен?! Если его спасти, он-то сам кого-нибудь спасет? И никто не протянет к нему руки.

Старейшины отказываются от унизительного ходаковства (ходачества) к дристуну. Если Амалазунте не надо уговаривать ублюдка принимать пилюли, им тем более не надо. Они выберут себе подостойнее. Приходится отказываться от потомственной крови, раз кровь гнилая. Выборы, по совести, должны уже быть давно, как только стало ясно, что Аталарих к правлению не способен хотя бы в силу его жизненных ориентаций, они задерживаются лишь по формальным правовым нормам и не могут начаться раньше, чем... гм... Аталариха не станет. А все идет к тому.

Полуодетый, грязный ходит потомок великих королей по комнатам, ворчит на слуг, жалуется, ноет, стонет, причитает, паясничает. То лучше ему - начинает смеяться, то хуже - строит кислую мину. Тут болит, там болит, печень, почки, желудок, сердце. Вокруг сердца холодные обручи какие-то, сердечную мышцу сводит, ноют ноги над коленками, отдает в печени. К окну подбегает, смотрит вниз на людей, морщится: жалко оставлять их живущими после себя. Ясного сознания смерти еще нет, но есть смутное ее предчувствие.

Паникер, легко впадает в панику: меня нет, ничего нет, я - мертвый, я - умер, теперь не жалко. После того как приговаривает себя, прощается с собой, приобретает относительное спокойствие и твердость духа. Теперь каждый день и час - подарок. Но вот, все еще не умерший, а живущий, он начинает верить в жизнь, не понимая, что действительно мертвец, не понимая, что паника - не паника, а прозрение в паническом стиле, начинает хвататься за жизнь, искать пустого, бесполезного спасения.

Какие-то знахари, знахарки, темные, безграмотные старухи, согнутые пополам: голова где-то на уровне живота выставлена на метр вперед, спина горизонтальна; заклинания, шипение зелья в горшке на огне, нашептывание, проглатывание зелья - жизнь теплится. Слезы, истерики, зависть к живущим, причитания, опять слезы, минутные прояснения в голове, не дающие ничего, кроме кошмарных страданий: марсово поле, дядька-командир, юноши, купающиеся в Тибре, особенно один худенький мальчик, серебристый, как рыбка, лучше всех там плавал - этого нельзя долго переносить, легче разбить голову об стенку, он бьет ее, голова гудит; зовет слугу с кувшином, спрашивает у слуги: у тебя ничего не болит? Тот отвечает: нет.

– Нигде не болит?

– Нигде.

Зеленый змий, забытье. Все неистраченные силы проявляются - реализуются теперь, за час до заката самый багряный румянец. Умереть надо пустым, истраченным, спокойным, не способным ни к чему и к мысли о смерти не способным, тогда она, смерть, не будет такой трудной.

Лег, собрался больше не вставать, лежит с мыслью про Марка Аврелия, закрывает глаза, повторяет имя, ставшее теперь вдруг дорогим (плевался, когда мать розгами учила): Аврелий, Аврелий. Все умирали, умерших больше, чем живущих, под землей, в Тартаре, их больше, чем на земле. Чувствует в голове какое-то пространство, огромное, черное, не заполненное ничем; голова, которая помещается в комнате, начинает иметь большую кубатуру, чем комната, большую кубатуру, чем дворец. Если от лба к затылку внутри головы протянуть веревку, на ней можно вывесить сотню простыней. В его голове может быть брошено копье, и лететь, не встречая препятствий, и упасть, истратив силу броска.