Эпоха и Я. Хроники хулигана
Шрифт:
Не он зачинщик разговоров ни о постшансоне, ни о братско-сестринском трио: Ваенга – Михайлов – Лепс.
Постшансон – фикция, а более разных людей, чем помянутые артисты, придумать нельзя. Никаких дуэтов с ними не будет, а если будут, только с Меладзе, еще один, и с Брежневой, если срастется.
А не пить он собирается «после «полтинника», потому что «кому ж охота подыхать»?!
Пелевин
Нет нужды доказывать, что ВП большой писатель. Он – большой писатель.
Не такой Большой, как я, но и не Т. Устинова.
Не надо мне говорить, что он, создавая свои «триумфы боли», вкладывает в эти сочинения все изломы собственной тяжкой судьбы! Истинный масштаб ВП я сомнению если и подвергаю, то только в том понимании масштаб, каковой раздули и насаждают его апологеты, как и их кумир, символизирующие «шифрование пустоты», хотя то, что ВП любят Дмитрий Быков и Владимир Полупанов, и две девушки из Пскова, и бандюган (знаю его) из Вильнюса, для меня – аргумент сто семьдесят девятый; Быков вообще полагает «Обитаемый остров» шедевром. Я тут не о масштабе, мне неведомом ВП, хочу сказать, а о том, как он умудрился вас покорить.
Неясно, какая ситуация с литературными кумирами в России, нормальная или никудышная. Вроде все любят говнецо, с одной стороны, но с другой-то – человек вообще примитивен.
Его апологеты уверяют, что ВП умеет мелкие жестики повседневности сложить в космический пазл. Да, напишите еще: в его «Тхаги» слышно биение сфер.
Его тексты негуманно скучны, на тридцать пятой квазиметрафоре так и вовсе болезнетворные: у меня голова начинает трещать, я нуждаюсь в том, чтобы меня выволокли из этой паутины словесной.
Такое ощущение, что у него не просто фермент, отвечающий за эмоциональное сопереживание, а механизм, и он то включает его, то выключает. И невольно содержит огромный, с население Кутаиси, штат кормящихся на интерпретации его избыточно манерных текстов, несбывшихся, судя по зауми интерпретаций, прозаиков, будто глотающих перед квазиисследованиями прозак».
Хотя что тут интерпретировать? Если Сократ жил страстно и осознанно, как живет непередаваемый живчик Отарик, то ВП построил все на одном выражении лица: бесстрастного Знайки.
ВП намеренно туманен; и если вы дойдете, доползете до страницы этак 40-й любого его творения, вы поймете, что это самый метафорически амбициозный кусок дерьма в истории литературы.
Мне кажется, что, когда ВП пишет, он «весь во власти глубокого упадка духа»; человек просто встает и записывает эти всплески энергетического остроумия (слабоумия).
Он абзаца не упустит, чтоб, будто исследуя драматургическую возможность конкретной хуйни, не нагородить метафизический огород, маскирующий, давно подозреваю, временное помутнение разума или – тогда ой! – имманентное сумеречное состояние.
Капризуля от литературы, мазафака.
Глава V О песнях, обязательных к прослушиванию
Песни Печали и Ликования Посвящение В. Матецкому
Я отчетливо сознаю, что кто-то (этих «кто-то» будет легион) упрекнет меня в любви к бросовой музычке.
Но эта «бросовая музычка» помогала мне не застывать на полпути к Цели (хотя, по строгому счету, я все еще на полпути к Ц.).
Многие из этих песен мне мыслятся духоподъемными, но ведь кому-то и радио ФИМА кажется качественным, а Таганрог центром вселенной, а то, что делает Игорь Крутой, – композициями.
Жить без песен можно (как без алкоголя и сигар), только – зачем? А уж песни (как и алкоголь и сигары) дозвольте мне выбирать самому.
«В музыке только гармония есть»; это самая прекрасная болезнь на земле.
Впрочем, в той же песне поется:
«Слушай музыку – и прощай!»
Андрей Державин «Грустная девчонка», «Забудь обо мне», «Журавли»
Пробегает периодически по лбу какая-то рябь – когда вспоминаешь, кого любил, без кого дышать не мыслил и кого оставил или кто оставил. С этой рябью на лбу.
Это специальная боль. Высокая. Посылающая к черту логику и законы физики. Космическая. Изощренная. Свойственная натурам увлекающимся, у которых нет времени на желчь, на злобу, они все время увлечены, то эйфорией пораженные, то грустью. Я видел их (и себя в зеркале), они светятся; они не желают мириться с тем, что сдержанность часть, и немалая, доблести. Если уж трансвеститы не сдержанны, нам, орлам с поволокой в глазах, сам Он велел.
Прислушавшись к себе, выяснишь, что Она и была Тою Самой.
«ЧайФ» «Не со мной», «Крепость»
Мелкое наблюдение: Шахрина и К я впервые услышал не где-нибудь, а в Кутаиси, засушливым летом древнего года.
«Ты – моя Крепость, я камень в кирпичной стене». Открытка, посланная в Космос.
Они такие: у них даже мелкие нюансики повседневности складываются в Космос. Это получается, когда, прислушавшись к себе, выясняешь, что общение с Космосом возможно без надрыва трагического; тонко и тихо.
Ирина Муравьева «Позвони мне, позвони»
Искрящаяся горячим бенгальским огнем, фантасмагорически мощная песнь, которая взяла и вышла из строя, запахом любви-нелюбви-грусти-тоски взбудоражив кровь. На улице темпераментных людей настал праздник.
Ирина Муравьева самозабвенно, пусть неумело, танцевала под эту песню, и даже если Она – Он не звонит, счастье ведь есть, правда, есть ведь счастье?! Тогда: «Если я в твоей судьбе ничего уже не значу, Я забуду о тебе, Я смогу, Я не заплачу!»
В первой половине жизни я был молод, неизвинительно глуп и преступно жесток, я был вооружен теорией безответственности и практиковал вседозволенность.
Все вернулось.
Это про меня писала Великая Ахмадулина: «Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжелая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя дешевая».
Когда ты доводишь девушку, женщину до состояния, зафиксированного в песне «Позвони», будь готов к боли, боль разорвет тебя в клочья.
Если при этом у тебя болевой порог, как у Кушанашвили, – здравствуй, бессонница! Здравствуй, чертова комната, полная призраков!
Уже после, много после какая-то Органическая леди уже не просила позвонить, а швыряла императив «Дай мне любовь!»; странным низким голосом внушавшая, что, если не дашь, с тобой обойдутся сурово.