Чтение онлайн

Период с 1559 по 1689 г. стал выдающимся для развития философской и политической мысли. Общая интеллектуальная революция против традиций и власти на протяжении этих лет заставила думающих людей задаться фундаментальными вопросами касательно человеческой природы и социальной организации. Такие вопросы были необходимы, поскольку гуманистическая мораль и интеллектуальные постулаты начала XVI в. более не работали. Эразм и его сподвижники со своей уверенностью в рациональности человека приняли как данность, что через постижение классической литературы и Писания человек достигает необходимых моральных ценностей и интеллектуальной дисциплины. Но влияние Эразма на цивилизованность европейцев через призму язычества и христианских ценностей было нивелировано протестантской реформацией. Концепция достоинства человека Пико делла Мирандолы была перечеркнута учением Кальвина о человеческой греховности и появлением гелиоцентрической теории Коперника. Даже истинность рационального анализа политического поведения была подвергнута сомнению чередой династических и Религиозных войн, которые заполнили XVI в. На протяжении конца XVI и XVII в. мыслители и писатели придумывали новые применения старой морали, но они так и не пришли к консенсусу, поскольку основывались на разных политических, религиозных и научных базисах. Только в XVTII в. философы поставили интеллектуальную планку, сравнимую с гуманистическими воззрениями Возрождения. Невозможно на нескольких страницах описать хаотическую смесь философских мыслей и полемики в Европе периода раннего модерна. Самое верное решение — сосредоточить свое внимание на пяти известных и значимых фигурах того времени: Монтене, Паскале, Гоббсе, Спинозе и Локке.

Мишель Монтень (1533–1592) был классическим гуманистом, к своему сожалению полностью уверенным в том, что его стандарты и ценности не находили себе места в конце XVI в. во Франции. Его отец, преуспевающий местный дворянин из Периге, дал ему то классическое образование, которое рекомендовал для всех мальчиков Эразм. Пока Мишелю не исполнилось 6 лет, он разговаривал только на латыни и всегда предпочитал латинскую литературу французской. «Я не люблю современных авторов, — говорил он, — поскольку античные авторы кажутся мне более глубокими». Монтень некоторое время был адвокатом и служил при дворе. Но когда страну всколыхнули французские Религиозные войны, Монтень оказался слишком неподготовленным, чтобы существовать в таких условиях. В 1571 г., на пике борьбы, он отрешился от общественной жизни и заперся в своем доме. Там он начал писать свои «Опыты», серию размышлений о самом себе и своем опыте. Когда гугеноты или католические войска захватывали его страну, он не выказывал сопротивления и так или иначе уговаривал их оставить его в одиночестве. Идеологическое противостояние гугенотов и католиков измотало Монтеня. Каждая сторона, чувствовал он, старалась уничтожить другую, дешевый — и ошибочный — способ справиться с трудностями. «Величие души не в том, чтобы взобраться высоко и оттуда давить всех, зная, как поставить все на круги своя, — писал он. — Между нами есть вещи, которые, как я вижу, требуют соглашения: небесные мысли и скрытые связи». По его мнению, преступники, такие как гугеноты или радикальные католики, стали заложниками самообмана: «Вместо превращения самих себя в ангелов они стали зверьми». Монтень был слишком осторожным, чтобы называть кого-то из лидеров религиозной войны по имени, но в своих «Опытах» он постоянно говорил о толерантности. Его борьба против жестокого обращения с детьми, слугами и животными показывает, как он, возможно, мог быть резко настроен против истерии Варфоломеевской ночи.

Монтень не был профессиональным философом, но мало книг могут сравниться по силе глубины с его «Опытами». «У меня нет иной цели, — писал он, — кроме как постичь себя». Он не стремился исповедаться. Монтень верил, вслед за Сократом, что самопознание есть начальная точка для очищения человеческого опыта. «Ничто так сложно не пишется, — уверяет он нас, — как описание самого себя». Монтень детализирует составляющие своей личности с остроумием и чарующей искренностью. Однажды кто-то саркастически заметил, что этот дворянин был тунеядцем. Он многое воспринимал с иронией, не только вопросы о моральном абсолюте, о которых размышляли протестанты и католики, но и, скажем, задавая себе вопрос, действительно ли «цивилизованные» европейцы более высокоморальны, чем «дикие» индейцы Нового Света. Разве мы не каннибалы, спрашивал он. Монтень был светским мыслителем. Он мог писать об образовании, смерти и рождении без отсылок к христианским ценностям. Он писал как средневековый житель, который знал о своих границах, ненавидел грубые изменения любого вида и всегда готовил себя к непреодолимому злу в жизни. По сути, он представлял образец возрожденческого гуманизма Эразма без его бескрайнего оптимизма и христианского идеализма.

Монтень не был безразличен к агонии своей страны, он стал ведущим спикером политической партии, которая в итоге привела Религиозные войны во Франции к окончанию. Монтень принял Генриха Наваррского и в 1580 г. поддержал его в борьбе с Валуа и Гизами. Он не стал свидетелем перехода Генриха в католицизм или его Нантского эдикта. Но, без сомнения, Монтень оправдал бы эти меры, поскольку они полностью соответствовали его философии толерантности.

Для Блеза Паскаля идея гуманизма Монтеня была интеллектуально неприемлема. Паскаль (1623–1662) был спорной фигурой. Ослепляющие головные боли и прочие болезни, через которые он успел пройти на протяжении своей недолгой жизни, объясняют сочетание в нем твердости и деликатности. В Паскале соединялся острый как бритва ум с мученическим чувством человеческого аморального положения. Его отец, член французского правительства, развил в ребенке склонности к математике и наукам. Еще в молодости Паскаль публикует опыт, посвященный коническим фигурам, и проводит лабораторные эксперименты касательно измерения атмосферного давления и создания счетной машинки. Он был гордым и талантливейшим участником научной революции. Однажды ночью в 1654 г. он испытал религиозный экстаз. «Огонь! — написал он под воздействием своего видения. — Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Якова, не философа… Вера. Вера. Чувства. Счастье. Мир, Бог, Иисус Христос» — и т. д., поток эмоций, которые могли бы выразить его восторг. Остаток своей недолгой жизни он посвятил строгим молитвам. Обе его известные книги, «Провинциальные письма» и «Мысли», религиозно апологетичны.

Паскаль обратился к янсенизму, религиозному движению внутри французского католицизма, которое исповедовало квазикатолическую доктрину греховности человека и предопределения. Он периодически посещал янсенистское общество Порт-Рояля в то время, когда иезуиты признали янсенизм ересью и требовали от правительства закрыть Порт-Рояль. Паскаль выразил свой протест в «Провинциальных письмах», серии памфлетов, где он нападал на иезуитов и их подлые попытки захватить власть. «Провинциальные письма» были сатирой, написанной в стиле Мольера. Чтобы разоблачить казуистику иезуитов, Паскаль цитировал многие иезуитские произведения, которые считал связанными с дьяволом. В одном из писем иезуит горделиво объясняет Паскалю технику тайных оговорок: «Сказав громко «Я клянусь, что не делал этого», добавь тише: «Сегодня»; или, сказав громко: «Я клянусь», добавь тише: «Что я говорю» — и потом опять громко: «Что я сделал это». Так говорится правда». «Я понимаю, — отвечает Паскаль, — хотя, возможно, выяснится, что правда говорится тихо, а ложь выкрикивается». Но иезуиты смеялись последними: как бы то ни было, после смерти Паскаля Порт-Рояль закрыли и движение янсенистов пошло на спад.

Но основным противником Паскаля были не иезуиты, а рационалисты, мыслящие в традиции Монтеня. Несмотря на то что он узнал из «Опытов», как познать себя, Паскаль отрицал скепсис Монтеня касательно новых идей и идеалов. Как ученый-практик, он был уверен, что рационализм математиков и физиков сформирует научный взгляд даже лучше, чем это сделал Монтень. Если новая наука XVII в. не сможет сочетаться с религией, интеллектуальное общество рискует перейти к агностицизму. Паскаль планировал создать монументальную апологию христианской религии, которая сможет преобразить рационалистов, апеллируя к их разуму и эмоциям. Он жил слишком мало, чтобы успеть дописать эту книгу, но он оставил после себя около тысячи заметок, которые были собраны и выпущены под заголовком «Мысли». Читатель может принять «Мысли» как фрагменты или соединить их в единый аргумент. Чтобы доказать, что мир природы — это не наш дом, Паскаль показывает конечность земной жизни. Большинство его аргументов сосредоточиваются на одном афоризме: «Существование человека непостоянно, скучно, тревожно». В другом известном отрывке он говорит:

«Человек — это тростник, самая слабая вещь в природе; но он мыслящий тростник». Он верил, что способность думать сделает нас свободными от моральных конфликтов и духовного голода, который может быть удовлетворен величием Бога. Аргументы Паскаля не смогли убедить всех рационалистов, но его «Мысли» актуальны по-прежнему. Философы XVIII в. стремились предать Паскаля забвению, но он продолжал влиять на многих философов вплоть до экзистенциалистов XX в.

Английский философ Томас Гоббс (1588–1679) разделял взгляд Паскаля на условия существования человека, но не его веру в религиозное решение всех проблем. Гоббс был материалистом. Легенда о том, что он родился преждевременно, поскольку его мать испугалась выстрелов из пушек, мало похожа на правду, потому что его рождение состоялось за три месяца до появления испанского флота. Но очень легко поверить, что молодой Гоббс восставал против своего окружения: его отец был малообразованным деревенским жителем, и его учителя из Оксфорда не могли придумать ничего нового, чем преподавать средневековую схоластику Аристотеля. Гоббс значительно расширил свой кругозор, давая уроки английским аристократам и сопровождая их во время поездок по континенту. Он подружился с такими ведущими фигурами, как Галилей, Бэкон, Декарт и Харви, и был настолько поражен их экспериментальным отношением к физической природе, что решил применить новый научный метод к изучению человеческой природы. Он сформулировал свое понимание человека в процессе перевода «Истории Пелопоннесских войн» Фукидида, глубокого и наиболее полного анализа политического поведения, проведенного классическим автором. Для Гоббса пуританская революция 1640 г. стала репетицией трагической агонии, описанной Фукидидом. Вскоре после того, как в Англии начался религиозный кризис, он уезжает в Париж, будучи уверенным в том, что его жизнь в опасности. Там он обучает принца Уэльского, будущего Карла II, и пишет «Левиафан» — монументальный труд о том, как предотвратить революцию. Будучи пропагандистом абсолютизма, Гоббс не был ярым приверженцем королевской власти. Когда Кромвель сверг Карла I в 1649 г., Гоббс перевел свои чаяния на пуританскую абсолютную монархию. В 1651 г. «Левиафан» был издан и Гоббс вернулся домой, чтобы жить под диктатом Кромвеля. Реставрация 1660 г. изменила его отношение, но Карл II положил старому учителю низкое звание и вознаграждение. Гоббс провел остаток жизни отвечая на возмущения критиков, которые нашли его книгу ложной.

«Левиафан» Гоббса считается величайшим произведением по политической философии на английском языке — оригинальный комплимент, если учесть, что очень мало читателей книги согласились с аргументами автора. Анализ политической связи Гоббса основывался на его концепции человеческой психологии. Он считал людей животными, стимулированными голодом и рефлексами более, чем рациональностью и моралью. Картина борьбы человека за свое место, нарисованная Гоббсом, на века опередила теорию Дарвина о борьбе за выживание в животном мире. Гоббс говорил, что человек, свободный от социальных привязанностей, есть самое страшное животное. Каждый человек в своем натуральном виде находится в состоянии войны с другим, и его жизнь, по Гоббсу, «бедна, сурова и коротка». Гоббс не отрицал важности рациональности человека, но признавал, что разум может только регулировать страсти, а не подчинять их себе. Рациональность заставляет человека объединяться в цивилизованные правительства, которые защищали бы их от естественного для людей состояния войны и сковывали стремление уничтожить друг друга. Каждый человек отказывается от права на владение своими соседями при условии, что они все поступают так же. Общество наделяет властью ту личность, которая становится представителем судебной, исполнительной и законодательной власти. Главная цель правителя — защита от войны. У него в руках сосредоточена неограниченная и абсолютная власть над подданными, и единственное, чего он не может сделать, — это заставить их убить себя, что нарушит первичный инстинкт самосохранения. Подданные не имеют права протестовать, а власть должна подавлять восстания. Если власть является неэффективной, то она теряет свою суверенность и подданные выбирают себе нового правителя, который может защитить их. В этом случае Гоббс вспоминает передачу власти в Англии от Карла I к Кромвелю и от Кромвеля — Карлу II.

Даже после 1651 г. критики не соглашались с политической теорией Гоббса. Хотя несколько пунктов были приняты. Стремление Гоббса применить методы точных наук к социальному анализу вызвали даже больше споров, чем толерантный гуманизм Монтеня или идеи Паскаля касательно божественного вмешательства. Со времени Макиавелли власть политиков не была предметом столь пристального анализа. Хотя подход Гоббса, в отличие от Макиавелли, был теоретическим, оба судили политиков по их способности оставаться у власти и управлять внутренними силами, защищать людей от их инстинктов. Гоббс относился к абсолютизму без присущего традиционным монархистам убеждения в его исторической легитимности. Английские роялисты не смогли простить ему крушение божественной теории происхождения монархии. Как и Макиавелли, Гоббс придерживался взгляда о небесном царстве религии и земном — политики и отделял духовную власть от светской. В целом он подверг резкой критике протестантов и католиков и провозгласил контроль государства над церковными институтами. В этой концепции государственной власти Гоббс пошел дальше Макиавелли и даже французского теоретика Жана Бодена, первого, кто принял новый взгляд на национальную власть. Суверенность Гоббса предполагала более принудительную власть над подданными, чем даже Людовик XIV мог мечтать. Как бы то ни было, те, кто назвал «Левиафан» манифестом тоталитаризма, не обращали внимания на базовые утверждения Гоббса о том, что союз обеспечивает мирное существование всех его членов. «Левиафан» шокировал и либеральных конституционалистов, и монархистов, но, безусловно, именно Гоббс ближе, чем любой иной мыслитель, подошел к современной концепции государства.