Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Не входя здесь в подробности дальнейшего хода событий [129] , отметим еще раз благодетельное влияние таинственной «незримой руки», которая и на сей раз сослужила великую службу делу русской свободы. Зная хорошо колебание и мнительность высших сфер пред решительными шагами и опасаясь интриг придворных крепостников и влияния их на Государя, либеральная «могучая кучка», группировавшаяся около в. к. Елены Павловны и в. к. Константина Николаевича, замыслила, так сказать, сжечь корабли крепостникам, и с этою целью Ланской распорядился отпечатать, с несвойственною нашей бюрократии быстротою, циркуляр и немедленно разослать по губерниям [130] . Хотя 21 ноября был день праздничный, и рабочие были свободны, тем не менее циркуляр был отпечатан и немедленно сдан на Николаевскую железную дорогу для немедленной отсылки, хотя бы с товарным поездом [131] .
129
Изложение хода событий читатели найдут в прекрасной книге проф. Иванюкова «Падение крепостного права», где с достаточною подробностью очерчено время до обнародования манифеста 19 февраля. Вот почему в нашем изложении мы касаемся вскользь этого периода и более подробно передаем объявление воли. Здесь же дается лишь беглый очерк событий и лиц, прикосновенных к составлению Положения о крестьянах, причем во избежание повторения опускаются некоторые подробности, которые читатели найдут ниже, например, в главе «О роли тверского дворянства» (вопрос о наделе и вотчинной полиции) и в главах о в. к. Константине Николаевиче, Н. А. Милютине и др.
130
См. Русск. Архив, 1885. № 8. С. 525 и сл. В биогр. словаре относительно этого момента читаем: «Как рескрипт, так и отношение министра не (?) предназначались к обнародованию. Но Государь сам известил о принятой важной мере представлявшемуся ему Воронежскому губернатору, вследствие чего (?) было решено обе эти бумаги препроводить губернаторам и губернским предводителям дворянства «для сведения и соображения» на случай, если бы дворяне прочих губерний пожелали последовать примеру, поданному дворянством Северо-Западного края» (с. 530). Эта версия совершенно не согласуется с изложением, которое мы находим у ближайшего свидетеля событий А. И. Левшина (см. там же, Русск. Арх.), и не вяжется с общим ходом их. Если бы вопрос о рассылке циркуляра решен был лишь после аудиенции (21? ноября), то невозможно было бы в тот же день решить рассылку и вечером привести решение в исполнение (см. ниже главу о в. к. Константине Николаевиче).
131
См. там же, 526.
Дальнейшие события показали всю громадную важность и полную целесообразность проявленной Ланским необычайной энергии. Через несколько дней спохватились крепостники секретного Комитета, чувствуя прекрасно, что после первого же луча света дело нельзя уже будет затушить в потемках канцелярии, и их всемогуществу конец. Они сделали слабую попытку повернуть дело назад. Но жребий был брошен: уже было поздно. Рескрипт уже был разослан, и Ланской имел возможность сослаться на «совершившийся факт», и закоснелые крепостники, во избежание крупного общественного скандала (которого они боялись, как огня), волею-неволею затихли.
Рассылка циркуляра 20 ноября, а впоследствии и опубликование его в газетах бесповоротно ставили на очередь сто лет ждавший разрешения крестьянский вопрос, и этим одним уже имя великого инициатора покрывалось немеркнущим блеском. «Имя Александра II, —писал в 1858 г. в Колоколе неутомимый поборник эмансипации А. И. Герцен, вскоре после обнародования рескриптов, – принадлежит истории; если бы его царствование завтра же окончилось – все равно, начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут. Но из этого не следует, чтобы он мог безнаказанно остановиться. Нет, нет – пусть он довершает начатое, пусть полный венок закроет его корону… Гнилое, своекорыстное, алчное противодействие закоснелых помещиков, их волчий вой – не опасен. Что они могут противопоставить, когда против них власть и свобода, образованное меньшинство и весь народ, царская воля и общественное мнение?» «Ты победил, Галилеянин», – так начинал и кончал свою статью смелый трибун народной свободы [132] .
132
Колокол от 15 февраля 1858 г.
С озлоблением и безграничным отчаянием [133] встретило большинство поместного дворянства весть о предстоящем падении рабства.
Рядом с историческою неразвитостью, делавшею для «передового», правящего класса непонятным и ненавистным это столь естественное, справедливое начинание Александра II, шла невежественная косность дворянства и моральное безразличие, граничившие с бесчеловечностью. Эти люди, родившиеся и выросшие среди безобразий и ужасов крепостного права, так с ними свыклись и сжились, что не могли даже и представить себе, что можно жить без «богом и царем дарованных подданных, без холопов, обязанных выносить все насилия, причуды и истязания своего господина», без juris primae noctis, без розог, без пощечин и других принадлежностей рабства.
133
«Предвещание громадной реформы, – пишет Милютина, – потрясающей все старые порядки и отношения, должно было глубоко отразиться во всем, перепутать понятия, развить повсюду какое-то тревожное лихорадочное состояние, испугать людей слабых и свыкнувшихся с старыми порядками, открыть талантливых и исполненных веры в лучшую будущность, подстрекнуть к проискам людей мелких, преследующих личные, а не отечественные интересы; сотрясение было всеобщее; все как-то пресытились от долговременной летаргии; люди, отвыкшие не только говорить, но и думать, встрепенулись, и все зашевелилось. Выступила наружу сыпь, вогнанная внутрь, настал бред, что уродливый, но вместе благодетельный, ибо медленно приучал к властной и разумной речи» (Русск. Стар., 1899. № 3. Записки М. А. Милютиной).
В любопытных, крайне непритязательных, но характерных очерках «Велик Бог земли русской» известного этнографа-народника П. И. Якушкина [134] , в конце 50-х годов из конца в конец исходившего в качестве простого коробейника всю Европейскую Россию, мы находим весьма правдивое описание настроения как в среде помещиков, так и крестьян, накануне объявления воли и вскоре после ее объявления: «Кто живал в деревнях далеко от столиц, тот помнит, – писал Якушкин, – какою неожиданностью для всех был знаменитый Высочайший рескрипт Виленскому военному генерал-губернатору; все встрепенулись и с судорожным смирением ждали с минуты на минуту: одни – всех благ земных, другие – всех бед».
134
Очерки П. И. Якушкина сначала появились в Современнике, а в 1895 году изданы А. С. Сувориным в его «Новой библиотеке». Как достоверное фотографическое воспроизведение действительности, очерки Якушкина имеют для истории больше значения, чем иные квазиисторические мемуары с тенденциозным искажением событий.
Рассказывая о впечатлении, произведенном рескриптом 20 ноября 1857 [135] года, Якушкин передает такую сцену, бывшую у одной провинциальной помещицы:
– Да что же это значит? – спрашивает эта барыня, когда ей прочитали рескрипт.
– Уничтожается крепостное право, – отвечали ей.
– А крепостных крестьян не будет? Крепостных совсем не будет?
– Совсем не будет.
– Ну, этого я не хочу! – объявила барыня, вскочив с дивана.
135
Об этом «ужасном» дне Падейкова осведомилась так: «Двадцатого ноября, в самый день преподобного Григория Декаполита, собственная приданная девка Феклушка торжественно в общем собрании всей девичьей объявила, что скоро она, Феклушка, с барынею за одним столом будет сидеть, и что неизвестно еще, кто кому на сон грядущий пятки чесать будет, она ли Прасковье Павловне или Прасковья Павловна ей» (Салтыков – Соч., II, 31).
Все посмотрели на нее с недоумением.
– Решительно не хочу! Поеду сама к Государю и скажу: я скоро умру, после меня пусть что хотят, то и делают, а пока я жива, я этого не хочу!
– Как, у меня отнимать мое! – рассуждал другой помещик. – Ведь я человеком владею; мне мой Ванька приносит оброку в год до пятидесяти целковых. Отнимут Ваньку, кто мне за него заплатит, да и кто его ценить будет [136] ?
Как водится, в подмогу к трусливым причитаньям и своекорыстным обобщениям пристегивались и рассуждения об общем благе. С отменою крепостного права, по предсказаниям помещиков, в России неминуемо должен был наступить голод, вывозная торговля прекратиться и Россия снизойти до степени второстепенной державы [137] . Некоторые даже шли так далеко, что предрекали неизбежное революционное движение среди крестьян.
136
См. назв. Очерки, 8. Хорошим панданом к записям Якушкина могут служить картины помещичьей растерянности, записанные мощною кистью Салтыкова. По поводу первых тревожных слухов, расстроивших сны помещиков и в особенности помещиц, читаем: «Всегда видишь, – рассказывает Падейкова, – что-нибудь приятное: или по ковру ходишь, или по реке плывешь, или вообще что-нибудь на пользу делаешь, а нынче просто-напросто привиделось какое-то большущее черное пятно: так, будто и колышется перед глазами – то налево повернет, то направо пошатнется, то будто под сердце подступить хочет… Видно, уже мы не угодны стали, – толкует свой сон Падейкова, – а угодны холопки. Ну, что ж? и пускай они будут дворянками! Вот завтра позову всех, и Феклушу позову… ну, и скажу им: теперь, девки, уж не мне вами командовать, а вы командуйте мною, вы теперь барыни, а я ваша холопка! Только прелюбопытно будет, Гаврила Семеныч: как это они за команду примутся? Ведь они это дело как понимают? По-ихнему, сидеть бы сложа руки, чтобы все это им даром да шаром… а того и не подумают, мерзавки, что даром-то и прыщ на носу не вскочит: все сначала почешется» (Салтыков – Соч., I, 35, 36).
137
Мат. кр. пр. I, 150.
Расстроенное воображение душевладельцев, всю жизнь живших интересами желудка и смежных с ним органов [138] , рисовало им все ужасы пугачевщины. Один из московских бар в припадке чисто животного страха так изливал свою злобу в письме к отцу:
«Петербургские реформаторы полагают, что эта реформа (крестьянская) начнется и кончится только на нас одних, что милый и интересный класс народа переведет помещиков, а своих благодетелей, т. е. высших и низших чиновников оставит в покое наслаждаться их прекрасными окладами и квартирами. Легко ошибутся, и я вполне убежден, что если буду висеть на фонаре, то параллельно и одновременно с Б-вым (Блудовым?), А-гом (Адлербергом) и прочими умными людьми» [139] .
138
См. «На заре крестьянской свободы», Русская Старина, 1897. № ю. С. 31. У страха, да вдобавок при нечистой совести, глаза велики. При первой же вести о воле помещики страшно перепугались. «Страх из-за неповиновения крестьян, – царил тогда всюду, – в столицах и в самых отдаленных, глухих закоулках империи. Крестьянские бунты грезились и во сне, и наяву; опасения шли далеко впереди колыхающейся действительности.
Слово «бунт» стало обиходным; жалобы властям сыпались без конца; становые пристава и исправники почти не возвращались на свои квартиры. Следующие примеры покажут, насколько были виновны одни и правы другие. Князь Ф. Ф. Мышецкий жаловался на своих крестьян с. Нерглева, что они, «под влиянием ложных понятий о свободе, оглашая себя вольными», отказались от уплаты оброка. Из расследования исправника оказалось, что они только просили помещика об отсрочке на месяц 10 рублей недоимки. Помещица Попова доносила, что ее крестьяне «выходят из повиновения»; на самом же деле они только не решались исполнить ее приказ ехать за дровами в «соседние дачи». М. Е. Чевокинская подала даже две просьбы: одну министру внутренних дел, а другую – в III отделение, в которых писала, что ее крестьяне отказались платить оброк «под предлогом, что от царя будет какое-то новое положение». Следствие же обнаружило, что они не заплатили ей «по своей бедности и разоренности» трети оброка, 250 р., и просили отсрочки до получения задатков на волжскую работу». «Крепостные А. Д. Черткова двух деревень отказались платить оброк и повиноваться бурмистру. Оказалось, что бурмистр присвоил себе более 7000 р. мирских денег. По донесению губернатора министру внутренних дел, крестьяне помещика Пашкова «крутым и несправедливым обращением были доведены до того, что боялись в числе двух или трех человек открыто сойтись и поговорить в деревнях». О «бунте» в имении П. Н. Менделеева губернаторский чиновник доносил, что крестьяне отказались от оброка и работ «выведенные из терпения непомерными поборами и бесчеловечным тиранством помещика из своих рук». Крестьяне г-жи Чупраковой, которая жаловалась на них в нанесении «дерзостей и обид», в числе 19 душ мужского пола, составляя 9 тягол, выплачивали ей ежегодно 300 р. оброку, подушный и мирской сборы и б дней в неделю работали на нее, а «дерзости и обиды» их состояли в том, что они «как милости, просили дать им два дня в неделю работать на себя». После этого можно себе представить, что же считалось тогда злоупотреблением властью помещика, за которое поместья отбирались по закону в опеку… Таких имений в губернии в конце 1858 г. всего было и, причем большая половина с их населением в 1172 души обоего пола поступила в течение 1857–1858 г.» (СПб. Вед., 1898 г., 19 февраля).
139
См. там же, 21. По сообщению г-жи Смирновой, у тонких политиков-крепостников сам Блудов попал в красные (Рус. Стар., 1897. № 10). Муханов заносит в свой дневник: «Морни высказал, что в России само правительство проводит программу социалистов. Кн. Черкасский сказал с удовольствием, что чрез три года в России не останется ничего на своем месте. Все эти Головнины и другие окружающие великого князя люди, сказала одна высокопоставленная особа, красные и кроме вреда ничего не делают». См. Днев. Муханова (Русск. Арх., 1896, II, 33).
Словом, если брать не отдельные личности из среднего круга образованного дворянства и немногие местные исключения, вроде истинно благородных представителей тверского дворянства с его предводителем А.М.Унковским во главе (см. ниже), то дворянство, как целое, как сословие, оказалось решительно враждебным освобождению крестьян. Испытанный друг дворянства, товарищ министра внутр. дел Левшин, не могущий быть заподозренным в чрезмерной строгости к дворянству, так резюмирует отношение дворянства к крестьянскому делу: «Чистосердечного, на убеждении основанного, вызова освободить крестьян не было ни в одной губернии, но своими маневрами правительство приобрело возможность [140] сказать торжественно крестьянам помещичьим, что владельцы их сами пожелали дать им свободу».
140
Русский Архив, 1885. № 11. Ввиду исконного недоверия крестьян к помещикам такая неверная официальная версия, по удостоверению Якушкина, достигала цели, вызывая недоверие к «воле» (назв. очерки. С. 16).
Невольным благоговением проникаешься, когда от трагикомического метанья и озлобленного беснования, забывшего и свой апломб, и noblesse oblige дворянства, перейдешь к исполненному достоинства и выдержки [141] , к глубокому огорчению крепостников [142] , поведению многострадальных крепостных, этих «хамов», лишенных, по мнению былых и нынешних крепостников, нравственного сознанья.
С пламенным восторгом и полным единодушием приветствовала русская интеллигенция, – эта «оторвавшаяся» от народа интеллигенция, – наступающую «зарю святого искупления».
141
Известная Смирнова, приятельница Гоголя, пишет: «Мне довелось в царском саду слышать от крестьянина Витебской губернии такие речи и видеть такие взгляды, что меня мороз по коже подирал». Русская Старина, 1897. № 9. С. 126.
142
Тот же правдивый бытописатель Якушкин записал такую характерную сцену на постоялом дворе между хозяином (крепостным) и помещиком.
– Что, хозяин, народ ждет, чай, не дождется воли? – спрашивает он дворника.
– Как, родной, ваше благородие, не ждать: тогда мужички сподобятся свет увидать, – отвечал хозяин-дворник.
– То-то пойдет потеха! – заговорил, посмеиваясь, барин.
– На что потеха! От этого спаси Бог!.. Дай, Господи, эту благодать с миром и с любовью принять!
– Надо бы с любовию, – продолжал барин, – а без потехи делу не обойтись.
– Обойдется, Бог даст!
– Нет, не обойдется!
– Обойдется, спроси кого хочешь, – утверждал хозяин-дворник.
– А давай спросим. Как ты думаешь, – спросил он меня, – станут тешиться?
– Нет, не станут.
– Ты это почем знаешь? – спросил он уже гораздо более строгим голосом.
– Да я не знаю, почему должна произойти какая-то потеха, и что такое эта «потеха»?
– Эй, малый! – крикнул помещик мужику, ехавшему с возом.
– Малый! ты из каких: господский, что ли, или вольный?
– Был господский, – угрюмо и как-то неохотно отвечал проезжий мужик.
– А теперь?
– Да и теперь пока господский.
– Как «пока» господский?
– Пока царь волю всем не пришлет, до тех пор и мы господские…
– Хорош у вас барин?
– Хорош!.. Господа разве бывают плохи? Господа все хороши!
– Все бы, чай, потешиться над барином? – продолжал приставать господин.
– Тешиться не тешиться было прежде, а напоследях и толковать об этом нечего! Резюмирует свои наблюдения пред объявлением воли Якушкин так: «Тогда как известного сорта помещики уверены были, что произойдет нечто такое, что известно было под таинственным наименованием «потехи», весь народ знал, что не из-за чего даром в Сибирь идти».
С особенным энтузиазмом и торжеством отпраздновала опубликование рескриптов московская интеллигенция на первом в России политическом банкете 28 декабря 1857 г. Связанная по рукам и ногам печать времен «российского паши», как называли гр. Закревского, не смела и думать передать охватившее общество воодушевление, и единственным доступным способом для выражения волновавшего все передовое общество восторга оказался обед по подписке, устроенный в московском купеческом клубе. Вся московская интеллигенция без различия направления собралась за одним столом, чтобы приветствовать наступившее «новое время». Консерватор-византиец Погодин, либерал-конституционалист Катков, откупщик Кокорев, забывая свое разномыслие, собрались, чтобы чествовать того, кого в своем тосте впервые проф. Бабст назвал «царем-освободителем». М. Н. Катков так определял значенье наступившей либеральной эры: «Бывают эпохи, когда силы мгновенно обновляются, когда люди с усиленным биением собственного сердца сливаются в общем чувстве. Благо поколениям, которым суждено жить в такие эпохи! Благодарение Богу, нам суждено жить в такую эпоху».