Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Закрытие Редакционной комиссии происходило при удручающей обстановке (столкновение между большинством и членом ее, агентом Муравьева, Булыгиным, намеренно затягивавшим дело, согласно данной инструкции, приняло под конец крайне острый характер, чуть не приведший к дуэли), совершенно не сходный с открытием ее. Председатель Комиссии, гр. Панин, который даже не подавал руки ее членам, вовсе не явился на церемонию закрытия. Помимо его, исходатайствована была С. С. Ланским для членов Комиссии аудиенция у Государя, при которой, однако, Ланской, явившийся со списком членов Редакционной комиссии, был игнорирован, и благодарность, хотя и довольно сухо, была выражена гр. Панину, нажаловавшемуся Государю на действия Ланского.
При столь печальной обстановке [205] закрылась Редакционная комиссия, которая с такою бодростью и радостными надеждами приступила в 1859 г. к делу под воодушевленным предводительством своего знаменитого председателя Ростовцева! Как изменились времена в этот небольшой промежуток времени! Но еще более поразительна была перемена в лицах, дававших ход делу и налагавших на него свой отпечаток.
Относясь серьезно и сердечно к своей трудной, но благородной миссии, Ростовцев всецело стал за радикальное и за неуклонно-последовательное [206] решение крестьянского вопроса, требуемое государственною пользою. «Если при этом иногда, при столкновении интересов дворян с интересами крестьян, весы наклонялись (?) в пользу последних, то это делалось, как объяснил Ростовцев в письме к Государю, потому, что наклонить потом (курсив подлинника) от пользы крестьян к пользе помещиков будет и много охотников [207] и много силы» (к. п.). Такое теплое, симпатичное, сердечное, братское отношение к делу, к «святому делу», такую веру в него сохранял Ростовцев до конца своих дней. Последнюю свою, продиктованную уже на смертном одре, записку к Государю заканчивал он следующими словами: «В настоящую минуту я смотрю на будущее своего отечества, полный тех же надежд и той же теплой веры, которые Вас, Государь, никогда не покидали» [208] . Последние слова Ростовцева, обращенные к Государю во время агонии, были: «Государь, не бойтесь!»…
205
См. Р. Ст., 1891. № 11. С.410. В самом составе Редакц. ком. под конец ее занятий столкновения между большинством и замаскированными крепостниками стали учащаться, особенно с одним из них, с чиновником Муравьева г. Булыгиным, который, следуя инструкции своего начальства, рассчитывал затормозить крестьянскую реформу посредством приемов «доморощенного обструкционизма», а именно: risibile dictu! – отказом в содействии межевщиков, подчиненных Муравьеву. Пылкий, благородный друг народа Милютин сказал муравьевскому агенту: «Ваши действия неблаговидны; я знаю, что вы хотите только подслужиться известному лицу вашим мнением и сделать вред комиссиям; членам их нельзя этого допустить из чувства самосохранения. Как вы служили 30 лет, не знаем; но все, что вы написали против комиссий, делает вас недостойным быть в среде их членов». Дело чуть не дошло до дуэли. Окончательную реакцию Положений не могли прослушать в общем присутствии, не была даже просмотрена еще последняя корректура, как уже закрыли 10 октября Комиссию. Просили отсрочки на несколько дней, но последовал отказ. При закрытии Комиссии, наравне с членами ее, государственными деятелями, выражено было благоволение – и тут виден гр. Панин! – канцелярии, которой почти не было вовсе (см. н. сб. Семенова. 2 ч. III т. С. 738 и след.).
206
«Дал бы Бог, – писал Ростовцев Государю 25 сентября 1857 г., – не упасть духом, вести дело ровно, спокойно, без треволнений внешних» (см. н. с. Семенова. Т. II, 913).
207
См. н. с. Семенова. Т. II. С. 932.
208
Там же. С. 993.
Вера в животворящую силу свободы, жалость, сострадание, любовь к народу, гуманность и уважение к «святейшему из званий – человек», а также широкое понимание общественного блага и политическая дальновидность, требовавшие справедливого решения крестьянского вопроса – вот, что двигало дело освобождения, доведенное благополучно до конца правительством, несмотря на упорное противодействие властных сфер, лишь благодаря просвещенному содействию прогрессивной печати и дружной поддержке либерального общественного мнения [209] .
209
См. Леруа-Болье. L’ homme etc. С. 53.
Именно такой веры, такого человечного, сердечного отношения к делу, «к святому делу», такого доверия к будущности России не было и не могло быть у преемника Ростовцева, гр. Панина, ярого защитника помещичьих интересов. Он не верил в дело, порученное его руководству. Он мог исполнять навязанную ему постылую, несимпатичную обязанность только с тою казенною готовностью, только с тою кисло-сладкою гримасою исполнительного рутинера, который привык ради угождения начальству faire bonne mine au mauvais jeu! Мало того. В отличие от Ростовцева, который после тщательного изучения и уяснения крестьянского дела искренно сознавал ошибочность своих взглядов и отступал от них, преемник его застывал бесповоротно, по соображениям далеко не почтенного упрямства, в своих бюрократическо-кастовых воззрениях. Самонадеянный педант, уверенный в своей непогрешимости, самовластный бюрократ, гр. Панин, как истый Тит Титыч в мундире, способен был, несмотря на свое прекрасное знание классической литературы, забыть классическое правило – nullius nisi insipientis in errore perseverare, – и скорее с тупым упрямством отстаивать свое произвольное мнение и оправдывать свою ошибку, нежели поколебать в глазах profani vulgi, плебеев догмат своей смехотворной непогрешимости [210] .
210
Можно бы составить назидательный и веселый томик из случаев проявления у гр. Панина нелепого педантизма, упрямого самодурства, которые в изобилии рассыпаны даже в характеристиках, написанных людьми, ему преданными. Приведу два-три примера. В 20-х годах гр. Панин состоял секретарем при русском посольстве в Мадриде. Дела не было никакого, но, движимый усердием к службе, гр. Панин сам придумал для себя такое «дело». В назначенные им самим дни недели являлся он с подушкою в приемную посольства и оставался там целые сутки, не раздеваясь на ночь, и лишь утром следующего дня сам сменял себя с дежурства. Немногие смельчаки решались разъяснять гр. Панину допущенные им ошибки, но и тогда, когда они были доказаны, никогда он не соглашался исправить их. Нужно было выдать деньги Деноткину, а в резолюции Панина по ошибке оказалась фамилия Домонтович. Когда разъяснена была эта ошибка, гр. Панин изрек такую резолюцию, достойную героев Островского: «Деноткин то же, что Домонтович. Выдать г. Деноткину по ходатайству г. Домонтовича» (см. н. с. Семенова. Т. II. С. 673, 679). Граф Панин приказал вицедиректору Б. Н. Хвостову изготовить в 24 часа доклад по одному крайне сложному вопросу крестьянской реформы. С чрезвычайным напряжением сил Хвостов исполнил поручение и к назначенному часу принес порученный доклад. Проходит несколько времени, и гр. Панин делает Хвостову замечание за недоставление доклада. Хвостов оправдывается, напоминает обстоятельства, при которых был передан пакет с докладом. Все напрасно. Панин настаивает на своем. Тогда Хвостов сам отыскивает на столе Панина доставленный пакет, лежавший нераспечатанным. Выдумаете, Панин извинился пред Хвостовым? Ничуть! Он к нему обратился с следующими словами: «Господин Хвостов, завтра к десяти часам доставьте мне то, чего я требую». Хвостову пришлось вторично проделать туже работу ради торжества принципа: sic volo, sic jubeo, или, что то же – «моему ндраву не препятствуй», «отгадай, чего моя нога хочет» и т. п. – Но так как нет такого дикого акта самодурства, для которого подхалимствующие приспешники не могли бы выдумать объяснения, то и в данном случае М. И. Топильский хотел усмотреть глубокий смысл в самодурстве гр. Панина, а именно желание проверить правильность работы Хвостова (см. Истории. Вестник, 1885. № 1. С. 74). И это говорил человек, который по продолжительному личному опыту знал, что все действия гр. Панина определялись тем, с какой он ноги встал, в каком состоянии его пищеварение (см. н. с. Семенова. Т. II. С. 668), человек, который дрожал перед Паниным и не смел ему открыть явную его ошибку. Был такой случай. Гр. Панин по ошибке вместо одного чиновника уволил в отпуск на 4 месяца другого, что имело последствием лишение последнего жалованья. Топильский отказался доложить Панину об ошибке, «доказывая, что это бесполезно, что граф ни за что своей резолюции не изменит» (см. там же. С. 78). Гр. Панин при своей мании величия даже святых считал себя вправе судить и осуждать. Так, узнав, что Николай Чудотворец заушил Ария, воскликнул: «Какое невежество!» – и распорядился, чтобы впредь в церкви Министерства юстиции, совершаемой раньше, особой службы в день этого святого более не служили. Когда родилась дочь у гр. Панина, он пожелал назвать ее Мариею. Как человек основательный, он счел нужным ознакомиться с житиями святых. Узнав из них, что Марии были раскаявшиеся грешницы, Панин дал дочери своей другое имя (см. назв. «Материалы», III, 89). Словом, этот помешанный на своем аристократическом величии маньяк, бросая кругом презрительные взоры, и не подозревал, какое смехотворное впечатление производило его надутое самодовольство, так ядовито осмеянное еще Персием: Vos, о patricius sanguis quos vivere par est etc.
Если таков был гр. Панин в обычной своей служебной деятельности, то в крестьянском вопросе, помимо личных столкновений [211] , упрямство его имело еще особенные причины. Не имея, как и большинство государственных людей того времени, убеждений в истинном значении слова [212] , гр. Панин имел много закоренелых предубеждений, предрассудков, которые невозможно было поколебать никакими доводами разума и справедливости. В числе их был тот, по которому граф на всех неаристократов смотрел с гадливою пренебрежительностью истого брамина. Гордость происхождения, пишет г. Семенов, заставляла гр. Панина считать лицо не его круга простолюдином, а людей низших сословий он признавал как бы за существа другого порядка творения. Таким образом, если не личный материальный интерес в тесном смысле слова – граф Панин, владевший 21000 душ и имевший годовой доход в 130000 р. [213] , по его собственным словам, терял от освобождения крестьян не много [214] ,—то непреодолимые кастовые предрассудки «крепостника-кнутофила» мешали ему жалеть, т. е. любить, понять, т. е. уважать «подлый» народ, а без этого нельзя было ни доверять ему, ни желать действительного его освобождения, – не на словах, а на деле, как того желал Государь [215] . А мог ли уважать «быдло», «чернь» этот надменный брамин-бюрократ, который даже к лицам, одною-двумя ступенями ниже его стоящим по общественному положению, относился с нескрываемым презрением [216] ?! И так третировался народ, который своим достойным поведением давал образчик самообладания рабовладельцам, который своею нравственной выдержкою, по вышеприведенному глубокомысленному удостоверению великого современника, можно сказать, один на своих плечах вынес великую проблему очищения России от разъедающей ее нравственной проказы. Не бессердечному бюрократу-подьячему, не бездушному душевладельцу, не страдающему манией величия графу Панину с его допотопными взглядами понять было душу этого благодушного, долготерпеливого, детски-наивного народа, сумевшего соблюсти себя среди крепостного разврата. Холодом, недоверием, мрачною подозрительностью, светобоязнью повеяло от первых же слов [217] и действий преемника симпатичного Ростовцева, мрачного гр. Панина, и этот мрачный отпечаток сохранился за его деятельностью по крестьянской реформе до самого конца ее!
211
В дневнике Валуева находим такую подробность. Гр. Панин, исказивший цифры о наделах Редакционных комиссий, вздумал оправдать свои данные и с этою целью устроил в присутствии великого князя Константина Николаевича диспут с делопроизводителем Комиссии П. П. Семеновым, но из диспута первый вышел с поражением. Тогда для отмщения он устроил в своем присутствии ратоборство между П. П. Семеновым и братом его Н. П. Семеновым, подчиненным гр. Панина и разделявшим мнение своего начальства (см. «Русск. Стар.», 1891. № 11. С.425). В последнем томе н. сб. Семенова описано подробно это потешное заседание, которое Панин открыл замечанием, что он не желает восстановлять брата на брата, и в котором разве только роль П. П. Семенова представляется, хотя и тяжелою, но сколько-нибудь приличною и привлекательною. Что касается тона самого гр. Панина, то он поражает не только своею надменностью, но и просто циническим глумлением. Выторговывая у г. Семенова цифры наделов, выведенные путем продолжительного и кропотливого вычисления, гр. Панин опирался на авторитет своего сподручного клеврета Топильского. При совещании, бывшем перед тем у великого князя Константина Николаевича, г. Семенов уличил гр. Панина в неправильном, а именно «механическом» пользовании статистическими данными. Промолчав в то время, гр. Панин, окруженный подобострастными слушателями, мужественно заметил теперь: «Я его (Семенова) прощаю» (sic). Г. Семенов, горячо защищая необходимость для крестьян сенокосов, сказал, что он «ручается за это головою»; гр. Панин вышучивает: «Это хорошо, но ни ваша, ни моя смерть делу не поможет». П. П. Семенов с увлечением отстаивал цифры крестьянских наделов и сильно восставал против отрезки от существующих наделов, что впоследствии действительно оказалось крайне неудобным для крестьян (см. письмо Самарина у Леруа-Болье – Un homme d’ etat, 121). Гр. Панин изволил мило шутить и по этому поводу: «Какой он обжора земли!» (см. 4.2. Т. III. С. 766 и след.). Оно и понятно. Крепко охраняя интересы дворян, гр. Панин, этот благородный крестьянский адвокат, был совершенно равнодушен к интересам крестьян. Был такой случай. Под железную дорогу нужно было занять землю крестьян гр. Панина, купленную ими на свои деньги, но записанную, в силу закона, на имя помещика. Гр. Панин, желая доказать свою щедрость, уступил чужую собственность даром (см. н. «Материалы», III, 87).
212
Г. Семенов в своей характеристике Панина говорит, что у него «не было никакого мировоззрения», но при этом неожиданно прибавляет, «что воспитание Панина было более европейское (?), нежели русское». См. н. с. Т. II. С. 666.
213
Там же. С. 671.
214
Там же. С. 698.
215
См. речь Государя 21 февраля 1860 г. к депутатам второго приглашения, н. с. Семенова. Т. II. С. 696.
216
См. беседу П. Семенова с гр. Паниным в н. с. Н. П. Семенова. Т. II. С. 691.
217
Хотя пред назначением своим гр. Панин говорил, что «нужен свет со всех сторон», но в первой же речи к депутатам он строжайше рекомендовал воздержаться от разглашения и просил вести дело семейно (см. н. с. Семенова. Т. II. С. 692, 698). Между тем Ростовцев рассылал печатные материалы по крестьянскому делу в количестве 3000 экземпляров по всей России, считая, что это дело не семейное, а общегосударственное, за которое, как выразился Ростовцев, обязаны отчетом пред всею Россиею (см. н. Семенова. Т. I. С. 126 и Т. II. С. 686).
IV
Таким же холодом и полицейскою подозрительностью веет и от последнего заключительного аккорда крестьянской реформы – манифеста 19 февраля, составление которого имеет свою любопытную историю. Наблюдение за изготовлением этого акта возложено было на того же гр. В. Н. Панина в его качестве министра юстиции.
Первоначальный проект манифеста был составлен Ю. Ф. Самариным и Н. А. Милютиным [218] . Но проект не удовлетворил г. Панина, и по его докладу Высочайше повелено было окончательную редакцию этого важного документа возложить на московского митрополита Филарета. При том высоком уважении, которым пользовался митрополит Филарет при дворе и в обществе, весьма понятно, говорит академик М. И. Сухомлинов, что выбор Государя остановился на иерархе, обладавшем таким сильным нравственным авторитетом и влиянием [219] .
218
См .Русский Вестник 1891 г. № 6, статью Н. П. Семенова «Проекты Манифеста 19 февраля 1861 г.».
219
См. статью Сухомлинова «Два эпизода из эпохи освобождения крестьян» в Истор. Вестн., 1885. № 1.
Проведший всю жизнь в потемках канцелярской тайны, а потому страдавший, подобно всем дореформенным бюрократам, неизлечимою болезнью – светобоязнью, гр. Панин обставил составление манифеста сугубою таинственностью с мелодраматическими подробностями, вроде посылки нарочного замаскированного гонца, шифрованной переписки и пр. В письме своем от 31 января 1861 г., посланном с специальным курьером вице-директором Б. Н. Хвостовым, гр. Панин, извещая митрополита Филарета о воспоследовавшем Высочайшем повелении, между прочим, писал: «При предстоящем преобразовании крестьянского быта слово Государя Императора к народу своему будет иметь самое сильное влияние на успех предпринятого дела. В сем убеждении Его Императорское Величество, с полною доверенностью к верноподданническим Вашим чувствам и к дарованиям Вашим, признал нужным обратиться к Вам с изъявлением желания, чтобы Вы приняли на себя труд составить манифест, в коем изъяснены будут воля и ожидания Его Величества по сему важному предмету… Руководимый сими чувствами и сим доверием, Государь предоставляет Вам сделать все те изменения или прибавления, кои бы Вы признали соответствующими чувствам Его Величества и собственным Вашим, для лучшего успеха предположенной цели» [220] .
220
См. Собрание мнений и отзывов митрополита Филарета. Т. V. Ч. 1. М., 1887. С. 6. Духовенство, в особенности высшее, в большинстве было против освобождения, но встречались и сторонники его. Преосвященный Григорий, епископ Калужский и Боровский, приветствовал в 1858 г. приступ к освобождению крестьян. Архимандрит при Казанской Духовной Академии Иоанн, основываясь на послании первом к Коринф. (VII, 20–23), доказывал, что крепостное право – учреждение языческое и противоречит духу христианства. Против этого воззрения выступил Игнатий, епископ Ставропольский (бывший сапер) (см. Материалы, I, 280).
Митрополит Филарет был противником освобождения крестьян. Он полагал, что правительство не справится «с теми безурядицами и волнениями, которых ожидали многие по освобождении крестьян». «По складу своего ума и по другим причинам он не сочувствовал, – говорит г. Сухомлинов, – решительным переворотам в народной жизни и предпочитал держаться того порядка вещей, который установился издавна и пустил глубокие корни. Но не сочувствуя освобождению крестьян, митрополит Филарет должен был сделаться его первым провозвестником» [221] . Поставленный в затруднительное положение, митрополит Филарет, по словам г. Сухомлинова, просил снять с него непосильное бремя. Официально он ссылался на свое незнакомство с кругом тех предметов, основательное знание которых необходимо для успешного содействия крестьянской реформе и т. п. В частной беседе он высказался откровеннее, находя бесполезным исправлять частности, когда целое, т. е. весь проект Редакционной комиссии, представляет нечто шаткое, непрочное, «утлое».
221
См. н. с. Сухомлинова. С. 75.
Но воля Государя оставалась непреклонною, и, чтобы склонить митрополита Филарета, был командирован в Москву доверенный чиновник гр. Панина, известный его клеврет М. И. Топильский. Этой миссии придавалось такое важное значение, и умы находились в таком напряженном состоянии, что гр. Панин, боясь, чтобы донесения Топильского не вскрывались на почте, приказал ему употреблять вымышленные названия. Сначала хлопоты Топильского, человека довольно ограниченного [222] , оставались безуспешны, несмотря, как он пишет, на его «довольно льстивые речи». Но, благодаря содействию духовника митрополита Филарета, удалось склонить его, и 3 февраля 1861 г. Топильский писал об этом событии в следующих выражениях: «Наконец друг добродетели (т. е. Филарет) убедился в необходимости сделать предлагаемое дело и после двукратных со мной объяснений принялся сегодня решительно за работу. Саввинское подворье совсем в стороне, но Андрониев (т. е. духовник Филарета) был пущен в игру, и это подействовало» и пр. [223]
222
См. н. с. Семенова. Т. II. С. 665–693.
223
См. н. с. Сухомлинова. С. 76.
5 февраля проект манифеста был составлен и в тот же день препровожден к графу Панину при письме, в котором митрополит Филарет высказывает, что «в исполнение поручения его ввело верноподданническое повиновение, а не сознание удовлетворить требованию». Далее он изъясняет основания сделанных в присланном проекте манифеста изменений.
Изменения против первоначального проекта сделаны были довольно значительные. Объем его был почти вдвое сокращен [224] . Пропущено было (впрочем, без всякого ущерба для содержания) довольно длинное историческое введение. Но выкинуто было также и простое, задушевное обращение к крестьянам и дворовым, в котором обрисовывалась их новая будущность. «Довольство добывается, – гласило, между прочим, это обращение, – не иначе, как собственным трудом, умножается доброю жизнью и строгой бережливостью, а закон издается для того, чтобы всякий, исполнив свои обязанности, мог трудиться невозбранно себе на пользу, в меру своих сил и способностей, и чтобы каждый трудящийся мог безбоязненно утешаться нажитым честно добром». Опущено было также место, где о дне объявления воли говорилось в таких выражениях: «В сей радостный для нас и для всех верноподданных наших день».
224
Самаринский проект напечатан г. Семеновым в Русск. Вестн., 1891. № 6.