Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
В пояснение этого досадного изменения была написана митрополитом Филаретом на другой день вслед за составлением манифеста 19 февраля, особая «записка о затруднениях, которые могут возникнуть при приведении в исполнение Положения о преобразовании быта помещичьих крестьян». В записке этой разъяснилось, почему из манифеста исключено находившееся в его первоначальном проекте место, в котором предпринимаемое преобразование называлось «радостным» [225] .
225
В рескрипте, данном 19 февраля на имя важнейшего деятеля крестьянской реформы великого князя Константина Николаевича, день объявления воли все-таки назван «достопамятным для России».
«Затрудняюсь и теперь, – сказано в записке, – объяснить сие, чтобы не коснуться суждением дела государственного, о котором судить не призван я моим служением». Но затем далее он разъясняет этот щекотливый пункт таким образом: «Не упомянул я о радости, чтобы от лица царя не было произнесено слово, которому не сочувствовали бы многие [226] из верноподданных. Предприемлемому преобразованию радуются люди теоретического (sic}) прогресса [227] ; но многие благонамеренные (?) люди ожидают оного с недоумением, предусматривая затруднения. Объявление отречения помещиков от крепостного права на крестьян и настоятельное побуждение тех и других войти в решительные условия о землях – вот меры благонадежные. Но когда крестьянам возвещено будет право „постоянного пользования землею помещиков“, не затруднятся ли чрез сие предполагаемые соглашения, так как в сем найдет для себя опору упрямство крестьян, которое проявляется у них и без законной опоры? При решительном отчуждении от помещиков земли прежде их согласия, хотя и без наименования собственностью крестьян, помещики не найдут ли себя стесненными в праве собственности и в хозяйственных обстоятельствах [228] ? И сие не подействует ли неблагоприятно на их усердие к правительству?..» [229] . Эта последняя попытка отстоять помещичьи интересы в ущерб крестьянским, в духе гр. Панина, никаких последствий не имела, но слово «радостный» так-таки вычеркнуто было из воистину радостного манифеста 19 февраля.
226
По поводу неудовольствия дворян Я. И. Ростовцев в письме своем Государю от 29 сентября 1859 г., между прочим, писал: «Какой бы проект ни послали Редакционные комиссии, хотя такой, по которому помещики даже ничего не теряли бы, все-таки многие депутаты непременно потребовали бы уступок… Вообще, если бы мы боялись огорчить дворян, дворянство, то никогда бы ничего не сделали, ибо все отнимающее что-либо у человека не может быть для него приятно, а уладить крестьянский вопрос без пожертвований со стороны дворянства нет никакой возможности. Дай бог только, чтобы пожертвований этих было менее» (см. т. II н. с. Семенова. С. 219–913).
227
Небезынтересно сопоставить эти строки с словами Я. И. Ростовцева: «Смотря с точки зрения гражданского права, – писал он Государю 23 октября 1859 г., – вся начатая реформа от начала до конца несправедлива, ибо она есть нарушение прав частной собственности. Но, как необходимость государственная и на основании государственного права, реформа эта законна, священна, необходима. Огромное большинство врагов реформы, не уясняя себе этой неотложной необходимости, обвиняют Редакц. ком. в желании обобрать дворян, а иные даже в желании произвести анархию, называя некоторых из членов Комиссии красными (см. н. с. Семенова. Т. II. С. 828).
228
Как известно, оспариваемое здесь «бессрочное пользование» получило силу закона и вошло в Положение 19 февраля. Есть ли это дело случая или прямого заимствования, но изложенная здесь аргументация почти дословно воспроизводит соображения крепостников и в том числе гр. Панина, которые он развивал в интересах помещиков в своей всеподданнейшей записке от 19 апреля 1860 г., написанной после столкновения с членами Редакц. комисс. «Это (постоянное и бессрочное пользование), – писал гр. Панин, – во-первых, явно противоречит удостоверению Вашего Величества (в рескриптах), что земли остаются в полной собственности дворянства; во-вторых, воспрепятствует добровольному выкупу, ибо крестьянин, уверенный в том, что земля всегда за ним останется, не имеет никакого побуждения ее покупать; в-третьих, разорит окончательно всех землевладельцев и пр.». (См. т. III н. с. Семенова. С. 491). И этот ослепленный поборник помещичьих интересов имел смелость заявить, что крестьяне, в лице его, имеют защитника своих интересов!.. Ну разве не явная была несправедливость со стороны «грабителей» Редак. ком. (см выше) усомниться в «слове» такого великолепного крестьянского трибуна?!
229
См. н. Сборник мнений Филарета. С. 16, 17.
V
Теперь крепостное право-какой-то тяжкий и страшный кошмар, от которого освободило прекрасное великое слово Царя-Освободителя… Да, оно одно! – Ибо кто же мог ручаться, не лизал ли бы без этого слова Сенька горячую печку и до сей минуты? Не ходила ли бы девка Ольга и до сей минуты стриженая и оплеванная гостями своей барыни? Где гарантии противного? – В нравах что ли? Но разве не известно, что славяне имеют нрав веселый, легкий и мало углубляющийся? В слезах что ли? – Но разве не известно, что слезы, которые при этом капают, капают внутрь, капают кровавыми пятнами на сердце, и все накипает, все накипает, пока не перекипит совершенно? – Повторяю, это был страшный и тяжелый кошмар, в котором давящие и давимые были равно ужасны.
В то время как в Москве с такими чрезвычайными предосторожностями составлялся проект манифеста, в Петербурге в величайшей тревоге, с глубочайшею таинственностью и невероятною поспешностью народная свобода проходила последнюю стадию своего трудного, далеко не безболезненного нарождения. Все, что происходило, говорит г. Семенов, по делу освобождения крестьян с 10 октября 1860 г. по 5 марта 1861 г., т. е. со дня закрытия Редакционных комиссий и до обнародования манифеста^ февраля, было покрыто непроницаемою тайною даже для большинства членов бывшей Редакционной комиссии [230] . Такая чрезвычайная таинственность обусловливалась, прежде всего, личными особенностями помешанного на тайне графа В. Н. Панина, который, по словам того же автора, считал всегда делом первостепенной важности скрывать виды правительства от лиц, стоящих на низших ступенях иерархии или не входящих в состав его [231] .
230
См. «Освобождение крестьян» Н. П. Семенова, 1892. Т. III. Ч. 2. С. 749–750.
231
См. н. с. Семенова. С. 733.
– Во всеподданнейшую записку свою о закрытии Редакционных комиссий гр. Панин, между прочим, внес такой пункт: «При открытии заседаний Главного комитета объявить ему положительную Высочайшую волю, чтобы все дела и работы производились в совершенной тайне и не были сообщаемы никому (без всякого изъятия) из лиц, не принадлежащих к составу Комитета, вменив в особенную обязанность государственному секретарю наблюдать, чтобы употребленные (sic) по этому делу чиновники государственной канцелярии не сообщали решительно никому того, что будет происходить и что будет утверждено в Главном комитете» (см. там же. С. 808).
– Еще раньше, враг гласности граф Панин отступил от традиций Я. И. Ростовцева, стоявшего за широкую гласность в крестьянском деле и печатавшего труды Редакционной комиссии в количестве 3000 экз. В конце 1859 г. Главный комитет уменьшил число их до 350, с тем, чтобы они были предоставлены только членам Главного комитета, Государственного совета и Редакционной комиссии. Со вступлением гр. Панина в должность председателя Редакционной комиссии, когда приступлено было к печатанию отзывов дворянских депутатов, в большинстве враждебных освобождению крестьян, гласность была еще более стеснена. По настоянию графа Панина и вопреки Высочайшему повелению, отзывы депутатов стали печататься в количестве 50 экз., причем все они были занумерованы. По окончании рассмотрения отзывов гр. Панин стал требовать обратно печатные экземпляры от членов Редакционной комиссии. Некоторые вернули их, большинство же отказалось исполнить это произвольное требование. Один из членов Комиссии, кн. Голицын, резко возразил гр. Панину, усматривая в его требовании покушение на его право собственности. Другой член, Галаган, которого гр. Панин просил возвратить экземпляр для его, Панина, личного пользования, вызвался перепечатать книгу за свой счет, но также наотрез отказался вернуть его.
Но и помимо личных свойств мраколюбивого графа Панина, были другие обстоятельства, сообщавшие последним работам по крестьянскому делу такой тревожный, почти сумрачный характер. Причиною его была подозрительность, обусловливаемая недостатком в правительственных сферах точных сведений о настроении общества и народа… Как-то примет народ свободу – вот вопрос!.. Шумно и гулко всколыхавшиеся после продолжительного застоя, словно вешние воды в половодье, общество и его главная представительница, литература, смущали бюрократию своим необычайным оживлением. Крепостное население, переживавшее время лихорадочного, естественного накануне воли нетерпения, но умевшее сдержать его в пределах закона, представляло собою сфинкс, внушавший одним симпатию, другим – страх, а иным так и просто безотчетный ужас. Уже не говоря о партии, враждебной освобождению крестьян и заинтересованной в преувеличении опасностей, с ним сопряженных, даже и друзья народа, мало его знавшие, с нескрываемою тревогою смотрели в грозное и неизвестное будущее [232] .
232
Считавшийся «красным» у крепостников граф Блудов такого же держался взгляда.
– Трудное дело затеяли, В. В., – говорил Блудов Александру II в январе 1858 г., – знаете ли, что за ним последует?
– А что? – спросил Государь.
Блудов замялся. (См. письмо Смирновой. Русс. Арх., 1897. №ю. С. 17).
Сам Ростовцев, которого трудно заподозрить в желании тормозить крестьянскую реформу, вначале, как известно, также пессимистически смотрел на дело.
Но с течением времени, как сказано, в высших кругах, сочувствовавших свободе, стал преобладать более спокойный взгляд на дело, хотя крепостники, вроде начальника III отделения кн. В. А. Долгорукова и министра государственных имуществ М. Н. Муравьева, продолжали сеять тревогу и видеть в терроризации удобное, лучшее средство для достижения своих низких целей. Друзья свободы, веря в здравый смысл народа, все же с замиранием сердца прислушивались к тревожным слухам о предстоящих беспорядках, которые как нельзя более были бы на руку врагам свободы. «Я считаю себя обязанною предупредить вас, – писала 18 февраля 1861 г. в. к. и достойнейшая женщина Елена Павловна Н. А. Милютину, что, как передают мои люди, если ничего не будет к 19 февраля, чернь явится к Зимнему дворцу с требованием освобождения. Нужно бы несколько обратить внимание на эти толки: демонстрация была бы пагубна» [233] .
233
Н. с. Леруа-Болье, 61.
Несмотря на все принятые меры, в общество и в народ проникали известия о кознях крепостников, о тех мучительных перипетиях, коими сопровождались последние стадии составления освободительного законоположения. Государь счел нужным непосредственно и лично направить последнюю фазу законодательных работ. Благодаря энергии и искусству председателя крестьянского Главного комитета, великого князя Константина Николаевича, «вложившего душу в это великое дело», по справедливому замечанию г. Семенова, проект Положений прошел через Комитет без существенных изменений.
Рассмотрению Положений Главный комитет посвятил более сорока заседаний, продолжавшихся свыше шести часов. Прения затягивались главным образом благодаря В. П. Буткову: он все еще не мог раскрыть, который из членов наиболее могущественен, и не знал, в чью пользу привести в движение всю силу канцелярии, которая имеет действительную власть у нас [234] .
Оставалось побороть упрямство членов Государственного совета, огромное большинство коего стояло за помещичьи интересы и относилось враждебно к проекту Редакционной комиссии об освобождении крестьян с достаточным наделом.
234
См. письмо А. В. Головнина в н. Биогр. словаре.
26 января состоялось соединенное заседание [235] Совета министров и Главного комитета под председательством Государя. Он горячо благодарил членов Комитета, защищавших проект Редакционных комиссий, и особенно великого князя Константина Николаевича, которого целовал несколько раз. Тут же он высказал свою непременную волю, чтобы рассмотрение проектов было окончено безотлагательно к 15 февраля.
28 января происходило заседание общего собрания Государственного совета под личным председательством Государя. В речи своей Государь необычайно твердо и повелительно [236] указал, что при обсуждении Положений могут быть допущены второстепенные изменения, но основы должны остаться неприкосновенными. В последнем заседании 28 января 1861 года, требуя окончания дела к 15 февраля без отмен и проволочек, Государь прибавил: «Этого я желаю, требую, повелеваю, вы должны помнить, что в России издает законы самодержавная власть» [237] .
235
По поводу этого памятного заседания Никитенко заносит в свой Дневник: «Партия противников свободы, кажется, готова в своем бессилии на всякие гадости. Она выдумывает и распускает по городу слухи в расчете напугать правительство. Теперь, например, пущена в ход глупая выдумка о явлении Путятину (мин. нар. проев.) тени Я. И. Ростовцева и пр.» (Русс. Стар., 1891. № 1. С.49).
236
В речи своей Александр II, между прочим, говорил: «Дело об освобождении крестьян по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры… Моя непременная воля – чтобы дело это теперь же было кончено. Вот уже четыре года, как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства. Я не могу не удивляться и не радоваться, и уверен, что и вы все также радуетесь тому доверию и спокойствию, какое высказал наш добрый народ в этом деле. Хотя опасения дворянства до некоторой степени понятны, потому что они касаются до самых близких и материальных интересов каждого, при всем том я не забываю и не забуду, что приступ к делу сделан был по вызову самого дворянства, и я счастлив, что мне суждено свидетельствовать об этом перед потомством… Я не скрывал моего образа мыслей и взгляда на занимающий всех нас вопрос и говорил везде, что это преобразование не может совершиться без некоторых пожертвований и что все старание мое заключается в том, чтобы пожертвования эти были сколь возможно менее обременительны и тягостны для дворянства… Приступая к этому важному делу, я не скрывал от себя всех тех затруднений, которые нас ожидали, и не скрываю их и теперь; но, твердо уповая на милость Божию и уверенный в святости этого дела, я надеюсь, что Бог нас не оставит и благословит нас кончить его для будущего благоденствия любезного нам отечества» (см. Прав. Вестн., 1893, апреля 18). Министры говорили, что они никогда не видали Государя с таким решительным выражением в лице и тоне речи (см. н. Материалы. Т. III, 156).
237
Речь в Госуд. совете 28 января, писал Головнин, поставила Государя бесконечно выше всех его министров и членов Совета. Он вырос безмерно, а они опустились. Отныне он приобрел себе бессмертие. (Биогр. слов., 557, письмо Головнина к Барятинскому).
Ввиду того, что делались попытки, особенно со стороны крепостника Муравьева, затормозить дело под предлогом собирания дополнительных данных о наделах, вторично велено было к 15 февраля окончить обсуждение. На каждый день был назначен урок, без исполнения которого Совет не мог разойтись. Большинство членов было неблагоприятно проектам Редакционной комиссии, и Государь большею частью присоединялся к мнению меньшинства. Самое существенное изменение, внесенное Советом, было допущение так называемого гагаринского или, как народ прозвал, «нищенского» или «сиротского» надела (1/4 нормального), даровою уступкою которого помещик освобождался от своих обязанностей по наделению землею.
16 февраля рассмотрение проекта и все подготовительные работы были окончены. 19 февраля государственный секретарь В. П. Бутков отвез в Зимний дворец проект манифеста и указа сенату. Хотя по чрезвычайной важности великого государственного акта, подлежавшего законодательной санкции, это было дело председателя Государственного совета, но бывший крепостник Бутков, спешивший, соответственно указанию политического барометра, перекочевать в лагерь либералов, охотно, с радостью взял на себя эту лестную миссию, частью ввиду дряхлости председателя (гр. Д. Н. Блудова), частью из желания быть свидетелем великой исторической минуты подписания акта о даровании свободы десяткам миллионов, акта, долженствовавшего сделать «19 февраля величайшим днем XIX столетия» [238] .
238
См. н. с. Леруа-Болье, 51.