Чтение онлайн

Мартышки бесились почти без передыху, нарезая петли и зигзаги. Видно, им страсть как не хватало зрителей. Сотрудники базы нечасто заходили сюда: поливом, удобрением, обрезкой, наладкой освещения и прочими нудными процедурами занимались роботы, так что самым ближним по крови и разуму обезьянкам теперь представлялся я.

Пожалуй, мы даже подружились. Я таскал им крекеры и кексы, миниатюрные мартышки прыгали по моим плечам и голове, а одна, особенно шустрая и храбрая, повадилась висеть на груди, цепляясь за карманы гермокостюма.

Когда они оставляли меня в покое и галдеж удалялся, растворяясь в джунглях, я находил тихую полянку или забирался на утес, поросший ползучими красноватыми листьями на волосатых стеблях, и замирал, слушая лес, журчанье искусственного ручья, крики птиц. Земля, родная планета, с которой я так стремился убежать, за эти несколько суток стала мне ближе, чем за всю предыдущую жизнь.

Прошла декада с тех пор, как я «отдыхал» под домашним арестом, чередуя прогулки по оранжерее с просмотром новостей Системы и, особенно, материалов планетологических работ на Марсе.

В оранжерее меня и нашла Катя.

Она ждала в ажурной беседке, романтично увитой чем-то вроде плюща, с огромными голубоватыми листьями без цветов. Тропинка, по которой я гулял тогда, делала петлю вокруг утеса и приводила через мостик над ручьем прямо сюда.

— Пол, — позвала она, когда я проходил мимо, — залезайте-ка сюда.

Я вздрогнул от неожиданности.

В центре заросшей беседки виднелся небольшой столик, а по резным решетчатым стенам приютились узкие скамейки. Теплый материал имитировал древесину, но, конечно же, только имитировал. Здесь Марс, и дерево, мягко говоря, не самый ходовой материал. Здесь чашка, оброненная неловкой рукой, падает в два с половиной раза медленнее, а небо во столько же раз ближе. Поэтому легче прыгать, и потому же меньше топлива нужно ракете, чтобы выйти на орбиту. Здесь Марс, где так мало воздуха, что нельзя дышать, не рискуя захлебнуться собственной кровью, ведь в условиях низкого атмосферного давления она закипает при комнатной температуре. Здесь, на поверхности Марса, не бывает текущей воды, потому что та переходит изо льда в пар и обратно, минуя жидкую фазу. Здесь не бывает дождя, только снег, причем обычно углекислый, а радиация на поверхности мало отличается от космического фона, как на Луне, ведь у Марса практически нет магнитосферы.

И все же Марс одна из самых гостеприимных планет Солнечной системы. В периоды спокойного солнца тут можно ограничиться закрытым гермокостюмом, если ненадолго. Совсем другое дело Венера, на которую и приземлиться-то трудно из-за ужасного давления и жара. Даже Луна и спутники Юпитера, пока на них не начали преобразование, хуже подходили для жизни людей, чем Красная планета.

— Пол, заходите же… — Катя нетерпеливо махнула рукой.

— Здравствуйте, — машинально ответил я, усаживаясь на скамейку.

Резные тени разметались по полу, смешанные с солнечными пятнами. Они не лежали неподвижно — едва ощутимый ветерок от системы циркуляции воздуха заставлял листья дрожать.

Над столом висел «живой глобус», стереопроекция планеты, кое-где покрытой облаками. Большой океан, спирали циклонов, зеленые лесные массивы, желтые и коричневые пустыни, змеи рек. Я не понимал, что это за планета, пока не пригляделся к очертаниям материков. Безусловно, это был Марс, причем, в современную геологическую эпоху. Вернее сказать, альтернатива Марса. Как если бы он не был мертв.

— Нравится? — спросила Катя. — Модель преобразования, рассматривалась много лет назад. Тогда обнаружили первые марсианские бактерии. Натуралисты взвыли, ксенобиологи направили протест, и Совет постановил: закрыть проект из-за риска уничтожения туземной жизни. Планетологи поддержали ксенобиологов, мол, редкие формы рельефа, морфология и прочее, что там у вас бывает. Решили придать планете статус музея. С тех пор находок все больше, станций все больше, ученых все больше. И открытий, как обычно, все больше и больше, множатся с каждым шагом. Что здесь могла быть сложно организованная жизнь, поняли еще до обнаружения многоклеточных. Недавно ксенобиологи в Большом совете показали, что на Марсе могли жить позвоночные. Дело только за находками. Поймите, одна ваша «кошка Сильвии» будет взрывом, а если узнают еще и про барельеф…

Катя покачала головой и исподтишка взглянула на меня.

Я не понимал, к чему она клонит. У нее немного отросла челка, теперь доставала до бровей.

Не дождавшись ответа, Катя продолжила:

— Они закрыли вопрос, думали, навсегда. Но тем временем мы начали трансформацию Галилеевых спутников. Европу у нас отбили. Там тоже нашли жизнь. Почти отбили Ганимед, но простите меня, Пол ваша устрица оказалась уткой, и преобразование Ганимеда продолжили.

Щеки у меня покраснели. Да-да, Hirsutus helix, витую ракушку которого я впопыхах неправильно датировал, еще долго будет сопровождать ученую карьеру доктора Джефферсона.

— Да не краснейте, Пол, все в порядке, ошибиться может каждый, — Катя неожиданно звонко рассмеялась, чем вогнала меня в бордо. Мое лицо запылало, сделавшись просто-таки пунцовым. — Я вам не рассказывала о своей студенческой практике? Как-нибудь расскажу, умрете со смеху. А недавно… Нет, этого я сказать не могу, но поверьте мне, Пол, ошибаются все, даже очень опытные люди. Как это говорила моя русская бабушка, «и на старуху бывает проруха», в том смысле, что даже старый знаток может попасть впросак.

Это я знал и без нее. Профессор Марков любил вворачивать русские поговорки. Было у него еще про бабушку в день Юрия Гагарина, первого орбитальщика, но я забыл, как там дословно и в чем прикол, поэтому не рискнул рассмешить Катю еще больше. Вместо этого указал на вращающуюся модель озелененного Марса:

— Вы хотите это реанимировать? Этот проект?

И только тут я догадался. Все же очевидно, шито белыми нитками. О, я дурак… И меня прорвало, я заговорил быстро и горячо:

— Вы поэтому прячете мое открытие? Чтобы не знали о цивилизации древнего Марса? Но это же преступление! Даже только сокрытие знаний — преступление! А если вам удастся начать преобразование, вы же уничтожите все! Все следы, что там от них осталось, дома, храмы, кладбища, это сейчас под песком и подо льдом…

— Пол, успокойтесь, — ее теплая, чуть влажная ладонь легла на мою руку и осталась на ней. От неожиданности я замолчал. Сердце заколотилось как безумное, и не знаю, от чего сильнее, от возмущения недопустимым, страшным преступлением против Человечества, или от прикосновения ее кожи к моей. Я молчал, захлебываясь судорожными глотками воздуха, а Катя смотрела на меня ласково и держала за руку. Наконец, удалось прийти в себя.

— Ну, вот и хорошо, — она улыбнулась. — Вам не говорили женщины? Вы очень эмоциональны. Но дослушайте меня до конца, хорошо?

Катя отпустила мою руку. Не знаю, легче мне от этого стало или наоборот, но, по крайней мере, я смог дышать ровнее.

— Проект преобразования Марса изменился. Новая редакция будет представлена в Совет завтра. Это станет неожиданностью. Оппоненты не готовы. Натуралисты не успеют повлиять на ход дела. Главный наш козырь в том, что преобразование несет в себе не только разрушение. Мы строим еще один живой мир. Так было всегда, когда люди приходили в новые места, что-то исчезало, что-то варварски истреблялось, но на этом месте возникало другое, может быть, и не более ценное, чем потерянное, но кто скажет, что менее ценное? И более близкое нам, нынешним людям.