Чтение онлайн

Я медленно обвожу взглядом кухню. Эти стены, которые пять лет назад казались спасением, теперь давят. Окно? Оно выходит в глухой двор. Даже крик отсюда никто не услышит.

Бежать некуда. Фраза обретает физический вес, давит на грудь, вытесняя воздух. Я обхватываю себя руками, но они ледяные и не дают тепла. Остается только одна дверь — та, что ведет сегодня вечером в клуб «Тайфун». Встречу с человеком, чьи глаза видели крах таких, как я. И в пропасть, которую для меня вырыл брат.

Встаю. Ноги не мои, чужие, отказывающиеся слушаться. Плетусь до своей комнаты. Каждый шаг дается с трудом. Смотрю на часы. Цифры горят зеленоватым, ядовитым светом. До десяти всего три часа. Три часа. Сто восемьдесят минут. Один миг и целая вечность одновременно. Это время, чтобы придумать чудо. Или чтобы смириться. Добровольно подняться на эшафот и самой подставить шею под топор.

Падаю на кровать лицом в подушку. И тут прорывает. Сначала тихо, а потом накатывает волной, срываясь с тихих всхлипов в беззвучный, надрывный вой. Тело содрогается в конвульсиях рыданий. Я задыхаюсь от собственных слез. Я рыдаю на несправедливость судьбы, на эту жизнь-ловушку, на свою слабость. Не хочу быть разменной монетой. Мысль бьется в висках, четкая и бесполезная, как крик в вакууме.

А что, если просто... закончить? Мысль приходит не как порыв, а как логичный, чудовищно спокойный вывод. Если все пути ведут в ад, можно просто не идти.

Представляю, как вскрываю вены в ванной. Теплая вода, алые струйки, постепенно темнеющие... Но вместе с картинкой приходит и физический спазм, тошнотворный ужас. Мне страшно. Страшно ощутить боль, страшно от вида собственной крови, страшно не успеть передумать в последний миг. А что если повеситься? Даже мысленный образ петли, давящей на горло, заставляет меня рефлекторно хвататься за шею, судорожно глотая воздух.

Нет. Я слишком труслива даже для этого. Свести счеты с жизнью — это тоже поступок. А я не способна ни на какой поступок. Я — тряпка. Пустое место, о которое все вытирают ноги.

Слезы постепенно иссякают, оставляя после себя лишь опустошенную, болезненную пустоту под ребрами и пелену мокрого отчаяния на лице. Я лежу и смотрю в потолок. Три часа тикают где-то внутри, отсчитывая время до того, как мне придется встать и надеть маску соблазнительницы. Добровольно. Потому что даже на смерть у меня не хватило духа.

Прихожу в себя через час. Голова тяжелая, будто налита свинцом. Соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Стараюсь не думать, для чего я это делаю. Вода горячая, почти обжигающая, но я ничего не чувствую. Намыливаю тело, сбриваю волоски на ногах. Все движения механические, точные, как у автомата. Выхожу из ванной, закутанная в большое, грубое махровое полотенце. Открыв дверь комнаты, вздрагиваю.

На моей кровати сидит Ратмир. Рядом с ним лежит платье. При моем появлении он отрывается от телефона. И зависает. Я вижу, как вспыхивают его глаза. Это не просто похоть. Это право собственника. Его взгляд, будто грязные пальцы, ползет по мокрым волосам, скользит по краю полотенца на груди, впивается в голые колени. Мысленно он уже сдирает с меня эту ткань, нагибает и берет то, что, как он считает, ему принадлежит.

— Я тут платье принес, — хрипит он.

Его голос низкий и противный. Он незаметно, но нарочито проводит ладонью по паху, поправляя брюки. Я резко отвожу глаза в сторону, чувствуя, как от стыда и гнева горят не только уши, а все лицо. Слышу, как он встает. К удивлению, ничего не говорит. Просто выходит, притворив дверь. Эта тишина после него хуже любых слов.

Иду к комоду. У меня нет «того самого» белья. Нет кружевных трусиков и лифчиков, которые все прикрывают и ничего не скрывают. Оно мне не нужно. В моей жизни нет места для такой лживой красоты. Беру единственный приличный комплект — бесшовный, телесного цвета. Оно должно сделать меня невидимой. Ирония горька до тошноты.

Поворачиваюсь к кровати. Разглядываю платье и борюсь с желание его скомкать и выкинуть, к чертовой матери. Оно лежит, как сброшенная шкура какого-то хищного, роскошного зверя. Атлас. Не просто дорогой, а тяжелый, плотный, с холодным, жидким блеском. Он не просто переливается, он поглощает свет из комнаты. Я так и вижу, как оно будет смотреться на мне в клубе. Будет переливаться ослепительными бликами на каждом изгибе. Я не знаю и не хочу знать, откуда Ратмир его достал. Украл? Взял у какой-нибудь своей «девочки»? Купил на деньги отца? Мысли осколочные, ядовитые.

Надеваю. Ткань шипит, скользя по коже, холодная и чуждая. Застегиваю молнию на спине — тонкую, коварную. Она идет от самой поясницы до лопаток, оставляя голой всю спину. Целую плоскость голой, уязвимой кожи. Я встаю перед зеркалом.

Отражение чужое. Вырез-лодочка — не пикантный, а хирургически точный. Он открывает не только ключицы, а будто всю костную основу груди, делая каждый вдох слишком заметным. Талию перехватывает узкий поясок из той же ткани — не украшение, а ярлык, подчеркивающий товар. Юбка, чуть выше колен, обтягивает бедра, а при ходьбе обещает показать высокий боковой разрез, который я только что обнаружила. Он скрыт, но я знаю, что он есть. Это не платье. Это ловушка в ткани.

Мне немедленно хочется накинуть на плечи что-то тяжелое и грубое — старый свитер, пиджак, хоть это банное полотенце. Чтобы спрятаться. Чтобы стать тенью самой себя.

Я чувствую себя не одетой. Я чувствую себя обнаженной. Каждый шов, каждый сантиметр этой ткани предназначен не для меня, а для того, чтобы направлять на меня чужие взгляды. Чтобы сделать меня мишенью. И самое ужасное — оно сидит на мне идеально. Как будто сшито по меркам моего позора.

— Не сглупи, — говорит Ратмир, но это не просьба, а команда, брошенная сквозь зубы. Он не отрывает от меня взгляда, сканируя лицо, пытаясь увидеть в нем малейшую трещину, признак бунта. Его глаза — два щупальца, холодные и цепкие.

Я механически киваю, словно заводная кукла. Язык прилип к нёбу, губы сухие, будто обветренные. Я облизываю их — нервный, жадный жест. Передо мной пылает неоном вход в «Тайфун». Ослепительный, кричащий, он не манит, а угрожает. Сюда приходят те, кому нечего терять, или те, кто может позволить себе потерять всё. Администрация, говорят, работает на все сто. Это значит, что крик отсюда не услышит никто. Что случится в этих стенах, навсегда останется в них. Все заглушит громкая музыка и затопчет человеческое равнодушие.

В горле комок. Каждый мускул напряжен до дрожи, которую я еле сдерживаю. Охранник. Мой последний невольный спаситель. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий.

— Ты уверен, что меня пропустят? — голос звучит хрипло, чужим. Я смотрю на Ратмира, и в этом взгляде — тлеющая искра последней, безумной надежды.

Но Ратмир лишь усмехается. Усмешка кривая, торжествующая. Он медленно, с театральной небрежностью, достает из внутреннего кармана пиджака плоский черный конверт. Без единой надписи. Протягивает его мне, и его пальцы на мгновение задерживаются на моих, вызывая волну тошноты.

Я открываю конверт. Внутри лежит не просто бумажка — лежит приговор. Тяжелая, глянцевая карта с тиснением. Вип-зал. Моё имя, напечатанное ровным, безличным шрифтом.

Всё. Надежда гаснет. Он не просто достал приглашение. Он вписал меня в список. В список девушек на подхвате, которых пускают к «шишкам», чтобы те развлекались вдали от чужих глаз. Я не гостья. Я — предоставленная услуга, часть интерьера, живой декор, который можно трогать. Конверт выскальзывает из онемевших пальцев. Ратмир ловит его на лету, не сводя с меня глаз.