Чтение онлайн

Я делаю шаг назад. «Беги» — кричит каждый нерв, каждая клетка, сжимаясь в спазме от ужаса. Но спина уже упирается в стену. Бежать некуда. И он не идёт. Он срывается с места.

Одним взрывным, пружинистым движением, он преодолевает расстояние. Это не прыжок — это бросок. Я не успеваю вскрикнуть, поднять руки, сгруппироваться. Моя спина со всей силы впечатывается в стену. Удар отдаётся звоном в затылке, а из лёгких с хрипом вышибает весь воздух. Мир на секунду уплывает в чёрные точки.

Прежде чем я успеваю вдохнуть, его ладони сжимают мое лицо. Грубо, по-хозяйски, как тиски. Пальцы впиваются в виски, в скулы, приподнимая мой подбородок с такой силой, что шея неприятно напрягается. Его горячее дыхание бьёт мне в лицо. Оно пахнет дорогим, выдержанным виски и чем-то резким, чужеродным, сладковато-металлическим.

Сердце бьётся бешеными, отчаянными ударами, угрожая проломить ребра. Я смотрю в его глаза, ищу в них хоть крупицу осознанности, того прокурора, который видел меня насквозь. Но там только пустота и пугающая неконтролируемая похоть. Я скольжу взглядом к его приоткрытым, влажным губам, и меня охватывает тошнотворная дурнота.

Где же Ратмир? Где этот спасительный хлопок по плечу, крик «Всё, стоп, игра окончена»? Но тут только гул нарастающей тишины в ушах и этот человек, чьё тело прижимает меня к стене.

Он наклоняется. Его тень поглощает меня целиком.

И он... не целует. Не пробует. Не спрашивает.

Он захватывает.

Его губы припечатываются к моим с такой силой, что наши зубы сталкиваются, а потом он прикусывает мою губу с такой силой, что во рту расползается солоноватый привкус крови. Этот поцелуй грубый, влажный, бездушный. Прокурор целует так, будто забыл, что перед ним живой человек. Только слепая жажда. Только неумолимая потребность.

Я замираю. Весь мир сужается до точки соприкосновения наших ртов. Внутри поднимается вихрь — ужас, стыд, отвращение смешиваются в одну леденящую кашу. Вдобавок испытываю чудовищную, незнакомую боль. Не от синяков. Боль от того, что насилуют мой рот, лишая ощущения неповторимости поцелуя.

Меня никто никогда не целовал. В моих грезах первый поцелуй совершенно другой. Нежный. Робкий. Полный трепета. С любимым человеком, с которым вся жизнь впереди. В реальности поцелуй имеет сокрушительную силу. Влажные чавкающие звуки. Чужой, горячий язык. Прокурор грубо вторгается в мой рот, обшаривает его, будто проверяя, что можно забрать. Он не целует. Он метит.

Мои губы немеют почти сразу. А потом начинают ныть — непривычно, тупо, унизительно. Боль, будто сдирают кожу раскалённым песком. Предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Я зажмуриваюсь. Его горячее дыхание обжигает. Его руки сжимают моё лицо, пригвождая к месту. Я не могу дышать. Не могу вырваться.

Я обездвижена. Его большое, горячее тело прижимается ко мне со всей силой, лишая пространства, дыхания, выбора. От него исходит жар, как от печи. Это чувствуется даже сквозь ткань рубашки. Одной рукой он продолжает удерживать мое лицо, другую опускает на ногу и задирает подол платья. Его пальцы впиваются в бедро. Скорее всего, и там будут синяки.

Я не дышу. Воздух застрял где-то в груди комом. Его слишком много. Его запах, его жар, его слюна во рту — он заполняет все. Я уже не отдельный человек. Я — продолжение его одержимости. В висках стучит одна мысль, ясная и разрывающая: «Это мой первый поцелуй…. Первый…». Она причиняет физическую боль, острее, чем его пальцы на бедре.

Он будто чувствует мою скованность, на мгновение отрывается и даже на пару миллиметров отстраняется. Его мутные, пустые глаза фокусируются на моем лице. На губах блестит слюна, то ли моя, то ли его, не знаю.

— Всё будет хорошо, сладкая, — выдавливает он хриплым, чужим голосом. В нём нет успокоения. Только сипящее обещание продолжения. От этого «сладкая» по коже пробегают противные, ледяные мурашки. Он — зверь, и я у него в пасти.

— Всё будет хорошо, — бормочет он, уже не глядя мне в глаза. Его голова склоняется к шее. Губы шарят по коже, а потом зубы впиваются. Не игриво. Не страстно. По-звериному. Оставить метку, как самцы метят свою самку.

Я вздрагиваю всем телом, и тонкий, перепуганный вскрик вырывается наружу. Боль острая, унизительная. Шумно дышу, мысленно поторапливаю сводного брата. Впервые я отчаянно жду своего мучителя, как избавления. Секунды растягиваются в мучительную вечность. Я прислушиваюсь к каждому шуму за дверью, надеюсь на скрип, на стук, на голоса.… Надеюсь, что он успеет, прежде чем случится непоправимое. Время идет на считанные секунды.

Никто не идет.

А властная рука уже ползет у меня за спиной. Пальцы нащупывают молнию. Не ищут — знают, где она. Металлический язычок захвачен, и он дергает его вниз. Резко. Надрывно. Ткань расходится с сухим, роковым шуршанием.

Холодок, пробегающий по голой спине, обжигает сильнее огня. С меня стягивают платье, а я не в состоянии выразить протест. Наблюдаю за этим со стороны, как будто это происходит не со мной. Протест застревает в горле. Я лишь сглатываю ком беззвучного крика. Кожа покрывается мурашками — не от желания, а от леденящего ужаса, когда я остаюсь в одном белье. Шелк платья, шелестя, оседает на ковер темным пятном.

Прокурор делает шаг назад. Окидывает меня холодным и одновременно пылающим взглядом, оценивает, как вещь на аукционе. Мои руки дрожат мелкой, предательской дрожью, но я не могу заставить их подняться и закрыть меня. Я просто шумно дышу, не в состоянии унять мандраж и дрожь.

— Красивая… — бормочет он.

Его пальцы, холодные и сухие, проводят черту по моей коже от плеча до запястья. След будто выжигает. Его глаза опускаются, и я понимаю, куда потянется рука. Когда его пальцы касаются спереди застежки бюстгальтера, я скрещиваю руки на груди и выдыхаю хриплое:

— Послушайте.… Это… ошибка…

Он не слышит. Он уже принял решение. Слова просто виснут в пустоте комнаты. Внезапно прокурор наклоняется и сгребает меня в охапку. Я вскрикиваю — коротко, глупо, как мышь в когтях кошки. Ахаю, когда оказываюсь на поверхности жесткого матраца. Он нависает, заслоняя свет от лампы, превращаясь в черный силуэт. Его глаза блестят в полумраке, бегая по моему лицу, телу, выискивая слабое место. Он скидывает пиджак, и тот падает поверх моего платья. Лихорадочно расстегивает маленькие пуговицы на своей белой, безупречной рубашке.

Его губы снова атакуют мои. Язык хозяйничает у меня во рту, высасывая последний глоток воздуха, последнюю крупицу воли. Он сосёт мои губы, то нижнюю, то верхнюю, с болезненной жадностью, прикусывает, и в этой мелкой боли проступает контур кошмара. Мир сужается до темноты за сомкнутыми веками, до этого влажного рта и тяжелого дыхания.

Внезапно я чувствую, как отрываюсь от матраса. Он подхватывает меня, как трофей, и вжимает в свою обнажённую грудь. Его кожа не просто горячая, она пышет жаром, будто внутри него костер. Моё слабое сопротивление — шевеление пальцев, попытка отклонить голову — не замечают. Я погружаюсь в полуобморочное состояние, где граница между реальным насилием и галлюцинацией от ужаса стирается. Комната плывёт, звуки доносятся приглушённо, только его хрип, стук собственного сердца в висках и пугающая тишина моей беспомощности.