Чтение онлайн

И вот ей уже пятьдесят два, а долгожданного климакса все нет, у нее все еще идут месячные, регулярно, точно в срок, день в день, а говорят, такого не бывает, а ей все еще очень хочется, хочется Бориса… из отдела рекламы, он один, у него год назад умерла жена, и он часто подходит к ней, и делает намеки, он тоже хочет ее, и он очень хороший, славный, добрый, но спазмы по-прежнему мучают ее, даже с имитаторами, если она, не дай Бог, представит себе кого-то другого, кроме Сергея… или… или его, Виктора…

Ошеломленные ее исповедью, ни Виктор, ни Ирина не могли найти ни одного слова, чтобы хоть что-то ей сказать… утешительное… или обнадеживающее… или вообще хоть что-нибудь… Так и лежали все втроем, без движения… и только влажные струйки слез катились из глаз… маминых и ее дочки…

– Я пыталась, снова пыталась… потеряла всякий стыд и пыталась любить ртом… мы так с Сергеем делали… Им нравилось… говорили, что никто больше так не умеет, как я… но потом называли… обыкновенной извращенной блядью… и я била их кулаками и ногами… как сумасшедшая…

И ее вдруг охватил озноб. Все тело задрожало, а живот задергался от рыданий:

– Сумасшедшая… сумасшедшая…

– Ничего ты не сумасшедшая, мама… мамочка, - запричитала Иринка, - все ведь хорошо с Витей, зачем нам другой?

– Он твой муж, доченька…

– Ну и что? Хочешь, я отдам его тебе? Насовсем. А ты будешь мне его давать, когда мне будет невтерпеж…

– Что ты… такое… несешь…

В самом деле, совсем поехала Ирка. Виктор с силой толкнул Елену Андреевну в пах, так, что у той воздух вырвался изо рта. Потом еще раз, еще сильнее. И снова ей пришлось сделать резкий выдох. И еще раз. И еще, пока ее рыдания не превратились в жалобный, еле сдерживаемый вой.

А такого он вообще не выносил.

Он низко наклонился над ее лицом, крепко подхватил голову своими руками, намереваясь закрыть ее рот губами, но вместо этого громко прошептал:

– Хочешь, я ее открою? Для всех. Навсегда.

У нее мгновенно открылись глаза, завывание словно застряло в горле, и она уставилась на него с недоумением, страхом и… надеждой.

– Да? Ты? Ее?

– Да. Ее.

И он назвал то самое имя, каким она разговаривала со своим виртуальным мужем. Он выронил это слово неожиданно для себя, но это было не то слово, которое мы слышим на улицах, а совсем другое… которое не всякому знакомо, многие люди его и не знает вовсе, ведь это то слово, которым шепчутся только влюбленные и в нем нет ничего общего с уличным, кроме одинаковой последовательности звуков…

– Правда?
– совсем тихо прошептала она.

– Правда… Я разрешаю…

И он забился в ней, а она под ним… с такой обоюдной силой и яростью, что Ирка испуганно прикрыла рот обеими руками и со страхом глядела на них, будто боясь, что они забьют друг друга своими телами до смерти… а что творилось у Елены Андреевны во влагалище, описывать вообще бессмысленно…

Они потом долго дрожали обессиленными конечностями, а Иринка обтирала их полотенцем, подкладывала им под головы подушки, укрывала простынями и ухаживала, как за больными.

Только к полудню они совсем успокоились. Стали переговариваться, подкалывать друг друга веселыми двусмысленными и недвусмысленными шуточками, мечтательно соображать о прелестях теплого и холодного душа и намерились было осуществить свои мечты, когда Ирка, веселым зверьком подкравшись к маме, вдруг прошептала ей:

– Мам, а ты покажешь?..

– Ну, - вздохнула та, - что еще я должна тебе показать?

– Как ты делаешь лучше всех… это… ртом… Ведь правда, что лучше всех?..

– Ирка!

– Нет, не потом. Сейчас, - продолжала настаивать дочь, не обращая внимания на укоризненные мамины интонации.
– И все. Потом уже все. Честно. Будем одеваться.

Елена Андреевна удивленно и почти строго уставилась на нее, мол, сколько можно? Да и стыдно же. Но не выдержала ее настойчиво-умоляющего взгляда, застенчиво улыбнулась, словно растаяла… бросила воровитый взгляд на Виктора и, решившись быть покорной до конца, едва заметным мимическим жестом призвала его к себе…

Они ушли от мамы почти под вечер и, бросившись на кровать, тут же уснули, проспав, как убитые, до самого утра. А утром у Ирки начались месячные.

В тот понедельник он собрал, наконец, для некоего таинственного и весьма щедрого "левого" заказчика очередной световод, - самый лучший, он это чувствовал, таких точных у него до сих пор не получалось, потому что он никогда раньше не работал так глубоко и проникновенно, как в этот день. Будто что-то скатилось, то ли с души, то ли с ума, что-то тучное и массивно-расплывчатое, что закрывало собою предмет его мысли, мешало находить точные решения, а теперь он видел их ясно и даже удивлялся, как это он раньше мог их не заметить. Или это он сам так ловко сошел с ума куда-то глубже, где нет никакого постороннего тумана и все пространство кристально чисто, еще чище, чем кристаллы, с которыми он работал.

Всему причиной были два минувших дня, все то, что произошло в его семье, сладко-противоестественное, недумано-негаданно нагрянувшее на него, обнажившее неведанную ранее исконную простоту человеческих отношений. И не только человеческих… простоту всего окружающего его мира, живого и неживого…

Как все теперь стало просто…

Даже замаячившая на расстоянии вытянутой руки перед ним попка Катьки Решетиловой показалась вдруг легко доступной, и он протянул к ней ладонь, прогладил и влез между ног, нажав пальцем туда, где должно находиться ее отверстие, а та, достав таки, правда, сначала свою коробку с верхней полки стеллажа, расширила на него удивленные глаза и сказала:

– Ничего себе! Заявочки…

И пошла вдаль, подчеркнуто невозмутимо, со своим, еще более подчеркнутым сексуальным достоинством, заманчиво покачивая изящными ягодицами, плотно обтянутыми столь же изящными брючатами.

Иринка ждала его с необычно шикарным, но очень скромным по объему ужином.

– Быстренько ешь, - приказала она ему, придвигая тарелку с двумя бутербродами, один с обилием красной, другой с таким же обилием черной икры, а также приличным куском жареной телятины без гарнира.
– Пойдешь к маме.

– Зачем?

– Не валяй, пожалуйста, дурака. Ешь. Отнесешь ей ее сумку.

Не ожидая обратных слов, направилась было в комнату, но, спохватившись, вернулась к холодильнику.

– Подожди. Еще кусочек селедочки. И чтоб все поел!

По кусочку селедки вечером они обычно ели, чтобы не потеть… Довольно эффективное средство. По меньшей мере, для них. И вообще, - в селедке есть что-то такое, что усиливает не только жажду…

Он поел все. Пока она разговаривала с кем-то по телефону. Наверняка с мамой.