Чтение онлайн

– Когда придет, тогда и будем. Сережка звонил?

– Нет.

– Он у Лены остается. Ее Бориска опять в командировку умотал.

– Я знаю. Она звонила.

Она быстро переоделась в домашний халатик.

– Слышь, папа. А вам не кажется, что это… слишком?

– Что слишком?

– Ну это. С мамой.

Что за ребенок, в самом деле! Как же им дальше с нею жить? Она что, насквозь их видит, что ли?

– А что с мамой? Что ты такое придумала?

– Ничего не придумала. У тебя на физиономии все нарисовано. Яркими красками супружеской жизни.

Да. Развеселила. Но он совершенно искренне отреагировал не ее смешные слова:

– Не выдумывай. Ничего там не нарисовано.

– Хочешь, я проведу с нею воспитательную работу?

– Никакой такой работы не требуется.

– Это… тот самый?

– Нет. Она к Пашутину зашла. Просто так. Не для того, о чем ты подумала.

– Почему же ты тогда такой?

– Чудная. Обычный я. Тебе показалось.

– Не чудная, а проницательная. Меня только что Толик таким словом похвалил.

– Он тебя провожал?

– Да. Вместе с Танечкой. Им все равно в магазин нужно было. И он, кстати, вел меня за ручку. А Таня за другую. Я приглашала их зайти к нам, но они постеснялись. А жаль. Как мне себя вести, когда мама придет?

– Обыкновенно.

– Ловлю тебя на этом слове.

Ирина пришла, когда за окном только-только начали сгущаться сумерки.

Почти обычная. Какою всегда приходит домой после работы.

Тронула кратким поцелуем губы мужа, шепотом уведомив: "Совсем чуть-чуть шампанского", - словно оправдываясь за возможный алкогольный запах, которого на самом деле он и не почувствовал. Вопросительно махнула ресницами в сторону Светкиной двери и получила такой же шепотный ответ: "Читает. Ждет, чтобы вместе поужинать". Ответив так, Виктор еще и жестами добавил: мол, ничего не поделаешь, без тебя не захотела; и поосторожнее с ней - уж очень подозрительно приняла твой визит к Пашке.

Она первым делом направилась к дочери, крикнула в дверь: "Привет! Переодеваюсь - и за ужин". Приглашающе махнула рукой мужу, чтобы зашел с нею в их комнату. Как оказалось - для того, чтобы он видел, как она переодевается. Мол, у меня все в порядке, все на месте, как и было. И трусы при нем на себе заменила - блезирные на обычные трикотажные. И как бы невзначай продемонстрировала нижнюю часть блезирных - мол, сухие и прозрачные, как только из магазина. И потом сразу на кухню, где уже хозяйничала дочь.

– А в душ?
– с еле заметной ехидцей осведомилась Светка.

Совсем не назидательно, а так, с легким подколом: мол, даже если где-то уже и приняла, хотя бы для виду дома поплескалась.

– Потом. Здесь руки помою. Что там у нас сегодня? Ишь ты, фаршированный перчик.

– Да. И на первое, и на второе. И даже на третье.

Ирка шлепнула ее по заднице, чтобы не болтала глупостей.

Но Светка больше и не паясничала. И сама она вела себя вполне непринужденно - даже о Пашке слов несколько как бы между прочим сказала: какой он кем-то там на работе обиженный и вообще неудачливый.

Когда они расходились по комнатам, дочь предупредила:

– Я долго буду читать. Так что не волнуйтесь, что свет гореть будет.

Первым делом Ирка вытащила из сумочки неиспользованные презервативы и спрятала их назад, в коробочку.

– Не получилось?
– спросил Виктор.

Она как-то недовольно вздохнула:

– Получилось. Почти. У него свои есть. А эти я на него пожалела. Пусть тебе будут. Слушай, пора бы тебе уже и в ванной какую-нибудь клямку*** приделать. А то совсем негде уединиться.

– Хорошо. Завтра же с Сережкой займемся.

– Я хочу, чтобы ты меня обмыл. Поласкал-пополоскал. Сейчас. А?

– Давай.

А она вдруг криво усмехнулась:

– Представляешь, он на прощанье предложил мне какой-то шампунь. Как бы в подарок за… Нет, ты представляешь?

– Вполне, - улыбнулся он.

– Не издевайся хоть ты. Пошли. Я раздеться должна при тебе.

– Почему должна?

– Ай, - махнула она рукой, - ты этого, наверное, не поймешь. Пошли.

Она знала, что для него значило это ласканье-полосканье. Поэтому, когда просила, ничуть не сомневалась, что он тут же откликнется. И сама невероятно любила быть ласканой-полосканной.

Это слово - оно одно, а никак не два - они придумали очень давно, и так же давно оно стало для них нерасчленимым, но содержащим огромное разнообразие смыслов. Все, даже самое что ни на есть философское, оно в себе объединяло, - физическое действо и умозрительное восприятие, логические абстракции и чувственные рефлексии, объективную реальность и трансцендентальное созерцание, искусство и науку, поэзию и ваяние, исследование и эксперимент; за годы их близости оно постепенно превратилось чуть ли не в философскую категорию, по значимости для их мировосприятия почти равнозначную таким категориям, как материя, сознание, дух или идея - потому как в ней они соединялись воедино, как составные части их обоюдосуществования.

Потому и значило для них это действо далеко не только освобождение от пота, пыли или… всего иного.

Это правда, что так бывает…

На самом-самом деле.

И это была одна из их тайн, которой они никогда ни с кем не делились.

Кстати, отсюда и начались его представления о поверхностях, как формоопределяющей основе в структуре мироздания. Не правда ли - смешно? Нет, на самом деле вовсе не смешно…

Когда не так давно Ирина обмолвилась не дающей теперь ему покоя фразой: "Ведь это всего-навсего тела, в которых мы живем", - он сразу понял, откуда она к ней пришла. Отсюда, из ласканий-полосканий… И именно здесь она научилась относиться к своему телу так, как к нему относился он сам…

Они пробыли в ванной больше часа. У него никогда не получалось контролировать это удивительное время. Забывается он. Вчистую. И она тоже. Вероятно, в еще большей степени…

Их просторная ванна, похожая на слегка усеченный прямоугольный конус круга, долго потом журчала уходящей из нее водой, а они под это журчание обтирали тела друг друга двумя концами одного полотенца. Специального.

Потом они улеглись одухотворенные в постель и настало, наконец, время рассказать все о Пашке. Но начала она с таких неожиданных слов, от которых у Виктора вся одухотворенность улетучилась в одно мгновение ока:

– Это был таки твой ребенок.

– Что?!
– не на шутку возмутился он.
– Это он так сказал?

– Нет. Нет. Он об этом не знает. И о том что ты с Настей тогда согрешил - тоже. Он ничего не знает. Вообще. И если бы родила, тоже не узнал бы. Принял бы за своего. Может, она именно так и хотела, вы ведь немного похожи - глаза у обоих голубые, и волосы почти одинаково светлые - никто и не догадался бы. И тебе она никогда не призналась бы. И мне тоже.

– С чего же ты взяла, что мой?