Чтение онлайн

И сейчас взрослому Мишелю Рамбо не очень припоминалось, как же он тогда приходил в себя, оттаивал, отмораживался... Когда в садике воспитательница говорила с детьми, сидевшими полукругом, о том, как жаль, что Ноэми, чудная маленькая Ноэми, которую они все так любили, больше уже не будет с ними, - он, Мишель, сидел опустив голову, почти не двигаясь... Дети рядом что-то спрашивали, а он молчал и не хотел вслушиваться. Воспитательница говорила - Ноэми со своими папой и мамой на небе, а мы будем их вспоминать; она предложила тем, кто захочет, нарисовать, склеить или слепить что-то для "уголка Ноэми", где будут цветы и где каждое утро будет включаться электрическая свеча... Но он не взял протянутые ему карандаши с белым листом, не пошёл к столику для поделок... Потом, помнилось ему, он сидел и смотрел, как другие мальчики бросают дротик... смотрел с ожесточённой отрешённостью. Его совершенно не интересовало, кто окажется самым метким, он думал о своём, его захватывало само это движение, он наблюдал наносимые удары, и ему хотелось, чтобы на дротиках были не мягкие нашлёпки, а острия, способные пронзать не этот расчерченный кругляш, а тех, кто... Пронзать их, убивать их - ещё, и ещё, и ещё!.. Тех, кто убил маленькую Ноэми, которая так любила раскрашивать, которая так сияла и хлопала в ладошки, мечтая построить сказочный город, - а теперь, а теперь уже никогда не построит его... которой он, Мишель, никогда уже не подарит фигурку вырезанной из конфетного фантика и наклеенной на картонку Красной Шапочки... Тех, кто убил Ноэми, и её маму, угощавшую его и Сюзан шоколадками "Сплендид", и её папу, включавшего им весёлые детские песенки на старом проигрывателе... И не только их... он слышал, что были ещё убитые, в том числе ещё несколько детей - из садиков поблизости и из школы... Правда, он не знал никого из них; но ведь кто-то и с ними дружил, ведь и они тоже играли, хлопали в ладоши, мечтали, быть может, что-то построить...

На следующий день пришла в садик симпатичная тётя - Мишель видел её иногда и раньше, она приходила примерно раз в две недели, разговаривала о чём-то с воспитательницей, а кроме того сидела и играла иногда за кухонным столиком с некоторыми детьми. Но с ним до того - ещё ни разу; теперь же воспитательница подвела к ней именно его... У этой тёти тоже были карандаши, а ещё картинки. Она заговорила с мальчиком о том, что ему, наверное, очень грустно, и о том, что эта грусть - как живая, и надо приручить её, найти ей место в душе, чтобы она успокоилась и сидела тихо, не скребясь и не царапаясь... Он смутно помнил через много лет, что ему не хотелось ни рассказывать о том, что изображено на картинках, ни рисовать свою грусть, ни лепить её из мягкого тестообразного пластилина... Ничего этого он делать не стал. Но вдруг тихо, уставившись в окно, спросил женщину - боится ли она сама умереть? И думает ли она тоже, что умершие люди улетают на небо? И она покачала головой, помедлила, что-то обдумывая, и, вздохнув, сказала: да, и она очень боится... и очень надеется насчёт неба. И добавила: "Боль и страх - это тяжело. Это вроде тяжёлого чемодана... и всё-таки его можно нести... И, понимаешь, это - у всех. Ты не один..." Вот это очень поддержало его. Действительно, и папа тогда сказал - мы тоже боимся, мы тоже волнуемся... И Мишелю понравилось, что она ответила ему серьёзно - так же, как, должно быть, ответила бы взрослому.

А потом она вместе с ним подошла к воспитательнице и сказала ей - при нём, открыто: "Умение сильно переживать - не слабость. Он будет сильным человеком..."

Рамбо опять отстранил на несколько минут эти детские видения, внимательно всматриваясь в большие щиты указателей. Нет, решил он, незачем ехать до Парижа; лучше поверну-ка назад... Он сумел стремительно - и при этом аккуратно, никого не "подрезав", - вписаться в левую полосу... Дождался зелёного, сделал разрешённый на этом перекрёстке подковообразный разворот - и помчал назад, в свой город...

Я приеду домой и расскажу Аннет про тот разговор в кафе... Я расскажу ей всё - и буду чуток и бережен!.. Я хочу опять, снова поговорить с ней о ТОМ. Опять, как тогда... В воображении мелькнула картина - он рядом с Аннет в самолёте, она подсела к нему на свободное место в курительной зоне - тогда ещё были эти зоны в самолётах... Но ему хотелось сейчас прокрутить ленту воспоминаний, не выхватывая фрагменты, а постепенно, - и он вновь мысленно "притянул" более давнее...

Про ту женщину, что была в садике, он рассказал родителям. Родителям, которые тоже говорили ему - Ноэми в небесах, теперь ей всегда будет хорошо... И её маме с папой тоже. И они будут, наверное, вместе. Мальчик верил этому. Он никогда не мог представить себе, что такое - исчезнуть, не быть!.. Он не мог представить, что Ноэми - нет! Она лежит сейчас где-то неподвижно, но это - не вся она... Может быть, она на другой планете? Есть такая книжка про маленькие планетки, на каждой из которых кто-то живёт... Там нарисован мальчик в длинном плаще... как же такой плащ называется... и ещё смешная шляпа там нарисована, в которой, кажется, спрятался слон; мама читала Мишелю чуть-чуть из этой книжки, она на том самом языке, который дома... так, может быть, и у Ноэми теперь есть своя планета? Но тогда она живёт там, наверное, не одна, а со своими папой и мамой... И первые недели после случившегося он, ложась спать, любил помечтать о том, что когда-нибудь она прилетит к нему в мантии... в серебряной, она любила серебристую краску... и пригласит к себе в гости, и они всё-таки построят город из скляночек и флакончиков...

Постепенно боль притупилась. Пролетело лето, он пошёл в школу, учиться ему было легко, и товарищей было много... Но он теперь играл в основном с мальчишками - впрочем, как большинство ребят в том возрасте; девочек же старался избегать, особенно после одного случая, когда увидел почти ТАКИЕ ЖЕ волосы - вьющиеся, светлокаштановые, - у ученицы параллельного класса. Увидел - и вздрогнул... и, помнится, недолюбливал потом эту девчушку, которую и по имени-то не знал...

Правда, к сестрёнке, Сюзан, он стал относиться, пожалуй, даже лучше, чем до того страшного утра. Он и раньше никогда, в отличие от многих старших детей, не ревновал к ней родителей; ну, а теперь его сближало с ней ещё и то, что они тогда пережили вместе. И Мишель помнил, что она всплакнула, услышав, что больше не увидит Ноэми, иногда игравшую и с ней тоже...

Он ходил в школу вместе со сверстниками, он знал, что в городе несколько школ, и во всех других городах дети так же спешат по утрам, чтобы успеть в класс до звонка, и так же выбегают в коридоры и дворики на переменки. Но ему не были знакомы ни те другие - далёкие и не очень, - школы, ни имена детей, которые учатся там. У него был свой небольшой мир, которого ему, шестилетнему, вполне хватало... Но вот однажды утром он услышал, слоняясь около учительской, обрывки разговоров о том, что группа убийц захватила школу в одном из не очень дальних городов. На уроке детям, чтобы пресечь расползание нелепых и искажённых слухов, объяснили: да, террористы напали на школу, взяли заложников - Мишель примерно понимал, что это означает, - но армия сделает всё, чтобы спасти людей... В послеполуденное же время, около пяти, мама забрала его с продлёнки и в ответ на вопрос - что же там, в том городе, в той школе, - только развела руками: пока ещё ничего не ясно... Дома малышка Сюзан спала - её днём ещё укладывали, - а папа слушал радио. Они с мамой подсели; и буквально через считанные минуты чеканный и скорбный голос диктора сообщил - враги ликвидированы, но, увы, есть погибшие граждане... и школьники тоже... Мишель молчал, перед ним вновь встало ТО утро... когда он узнал про Ноэми... А сейчас, думал он, кто-то узнает про тех, с кем дружил, играл... тоже, может быть, ещё накануне... Он молчал и чувствовал, как будто неким льдом его охватывает... знобит, что ли, опять, как знобило тогда, под тем одеялом? Но нет, не озноб это был - на этот раз он будто бы сам пытался окутать себя льдистым покровом, чтобы отстраниться от того, что происходило ГДЕ-ТО... И чтобы не было желания ни о чём спрашивать, и чтобы сил на это тоже не было... "Господи, сколько же можно, - надрывно прошептала мама, - сколько же можно... это не жизнь!.." Папа увёл её на пару минут в кухню, они перебросились там несколькими фразами; затем они вместе подошли к Мишелю. Папа взял мальчика за плечи, сказал: "Сынок, это очень страшно и больно. Мы все переживаем". И ничего больше он сказать не мог, да и было ли что сказать...

Потом иногда поздно вечером, когда ему, уже лежавшему в кровати, долго не засыпалось, он слышал из гостиной родительские голоса; мама и папа что-то взволнованно обсуждали. Пару раз доносились слова о том, что "надо решаться", и о том, что "детям будет трудно", и о том, что "такие вещи должны решать взрослые"... Он догадывался - они хотят предпринять нечто... и хотелось ему спросить - что же именно, - но было не по себе, и он откладывал вопросы... По сути дела - так Мишель понимал теперь, - он боялся увидеть их растерянными и нерешительными. Боялся того, что они вдруг спросят его - а как бы он хотел, - и захотят, чтобы он что-то там выбирал; а в таком возрасте дети ещё предпочитают, чтобы в крупных вопросах их ставили перед фактами. Ибо тогда ребёнок ощущает: эти большие, любящие, те, что рядом, - сильны, уверены в себе, знают, что делать... И мир его тогда остаётся уютным и надёжным.

Его и поставили перед фактом - его и четырёхлетнюю Сюзан. Оказалось, что скоро они все вместе уедут далеко, будут жить в другой стране, в той, где они все - и мама с папой, "и даже вы, малыши", - когда-то родились, и где все понимают "язык, который дома"... Мишелю было жалко расставаться с товарищами, с маленьким и привычным своим миром... И было ему в то же время очень-очень любопытно: мы полетим на самолёте, сказали папа и мама, и ты сможешь увидеть сверху землю, море, облака... а потом перед тобой засверкает огромный город, где дворцы, парки, мосты через широкую реку и подземные поезда... Ему было любопытно, его объял некий восторг предвкушения... Но чуть позже, когда он начал было мечтать о том далёком сверкающем городе, этот образ, покачавшись на волнах фантазии, причалил к берегам памяти и соединился с успевшим приугаснуть, но не забытым видением. Этими словами родители нечаянно всколыхнули в нём притупившуюся, но не изжитую боль - вновь вспыхнули в воображении те светившиеся стёклышки флаконно-баночного городка в комнате Ноэми... И вскоре, перед сном, он тайком от всех плакал под одеялом - да, тогда он точно плакал, это он помнит точно, - прощаясь, может быть, даже не столько с домом, школой, привычным укладом, сколько с невозвратным мироощущением раннего детства. Ибо почему-то именно тогда он осознал: боль эта пребудет с ним всю жизнь, она не пройдёт, она - навсегда...

– 6 -

Завидев впереди эмблему бензоколонки, Мишель Рамбо осторожно взял правее и через две минуты съехал с шоссе и остановился между круглосуточным магазинчиком и примыкающим к заправочной станции навесом автомойки. Остановился только для того, чтобы позвонить, - он не любил стоять на обочине. То, что его чуть встревожило, могло бы и подождать, конечно... И можно прямо теперь же - он ведь в получасе езды от своего городка, - прежде чем домой, заглянуть к маме, живущей через две улицы... Но нет, засиживаться сейчас нет сил, он устал; а мелькнуть и уехать - не совсем красиво... У мамы желательно бывать подольше, ей одиноко после того, как два года назад умер отец - от инфаркта, скоропостижно... И как же хорошо, что она так близко живёт... Мишель набрал номер. Когда мама ответила, он, чуть скомканно перебросившись с нею несколькими дежурными фразами о том, как дела, спросил с ноткой беспокойства: "Ты можешь посмотреть в малиновом альбоме, там ли карточка та... ну, я у дома, перед отлётом... в шесть лет?.." "Зачем тебе это сейчас?" - в мамином голосе прозвучало волнение. "Ну, вдруг подумалось - не пропала ли, а она единственная за те месяцы...". "Сейчас посмотрю, - сказала мама, - а даже если бы и пропала... люди жили когда-то без фотографии, и это не мешало помнить то, что помнилось". "Когда-то и без письменности жили, - отозвался Мишель, - но нам, тем не менее, жаль Александрийской библиотеки..."

Карточка оказалась на месте... Он, поблагодарив, отключился, зажёг ещё сигарету, выехал опять на слабо освещаемое шоссе...

Да, этот снимок они сделали, а следующий был только года через два, кажется, в Париже, - тогда не щёлкались без конца, да и нечем было... И сами воспоминания отчасти прерывисты. Они совершили тот перелёт и вскоре поселились не в огромном городе с подземными поездами, а в небольшом и уютном, недалеко от того, где живут теперь. Вокруг - на улицах, в магазинах, в недешёвой частной школе, в которую отдали его, а двумя годами позже и Сюзан, - зазвучала та же речь, что и дома. Отец почти сразу устроился на работу - инженером на одном из металлообрабатывающих предприятий; вскоре и мама - биолог по образованию, - получила учительскую ставку в старшей школе. Мишель быстро привык, ему нравилось жить в этом краю не меньше, чем в том, покинутом; опять было много товарищей, и все уважали его, умевшего и самостоятельно мыслить, и, когда надо, постоять за себя. А ещё он стал ходить в секцию настольного тенниса - сам попросился, увидев однажды игру взрослых. И у него очень здорово получалось - ему поставили движения, уже через полтора года он отлично умел делать накат, топ-спин, подрезку, да и закручивал иногда метко и непредсказуемо. Потом были соревнования, награды, были несколько лет в основном составе команды, выступавшей в серьёзной юношеской лиге... Да и выезды на международные игры тоже иногда случались - правда, не на первенство Европы, до этих высот он так и не дотянул...

Жизнь была нетяжёлой, не хмурилась, не обстреливала обидами, а чаще улыбалась. Да и как же было ей не улыбаться умному, симпатичному, спортивному пареньку... И он улыбался окружающему миру, был открыт, общителен, весел... Учился с ленцой - ему было безразлично, будет ли он числиться в первых учениках, - но без усилий получал вполне приличные оценки. Очень любил разные соревнования, не пропускал почти ни одного из периодически проводимых в школе первенств - по настольному футболу, по стрельбе из детского ружья с пружинкой вместо пули, а позже в шашки и шахматы. А вот в солдатики почти не играл - и не коллекционировал, в отличие от большинства мальчишек-одноклассников, фигурки рыцарей, индейцев, пиратов или мушкетёров. Он не объяснял - почему; а между тем фильмы про войну и приключения смотрел с удовольствием... И с удовольствием нисколько не меньшим обычно принимал участие в разных классных мероприятиях, в играх. Вот только не захотел почему-то в девять лет поехать с классом в игротеку, где - им сказали заранее, - самые разные виды детских строительных материалов, всевозможных кубиков и палочек, и будет конкурс на лучший макет дома или городка... И был случай - позже, в одиннадцать, во время двухдневной, с ночёвкой, экскурсии в Париж... Он стоял тогда вместе со всеми на смотровой площадке Эйфелевой башни... Уже были сумерки, сверкало множество огней, и классная руководительница сказала: "Смотрите, ребята, дворцы издали словно игрушечные..." И он, Мишель, при этих словах вздрогнул - и резко отшатнулся, отпрянул, больно ударившись боком о решётку и чуть не сбив с ног девочку, что была рядом. И на несколько секунд охватил его - так припоминалось потом, - некий озноб, смешанный с чувством невыносимой духоты... "Что с тобой?" - испуганно спросила учительница. Он, справившись с собой, смущённо бормотнул - "Извините, поскользнулся, думал, что упаду..."